Самойлов помолчал, потом придвинул к себе чашку.

— Хорошо, попробую рассказать то, что знаю. Если что-то вспомнится, перебивайте.

Официантка принесла пиво. Я сделал глоток и поставил бокал так, чтобы не мешал опираться на стол.

— Вашу мать звали Вероника Рощина. Ее отец преподавал в гимназии, мать шила на заказ. Семья была небогатая, но образование дочери дали хорошее. Вероника знала языки и, насколько я слышал, подрабатывала переводами. Князь познакомился с ней на приеме, где она кому-то помогала из чиновников. Тут подробностей не скажу, сам при этом не присутствовал.

— И у них начался роман? А жена князя куда смотрела?

— Елизавета Павловна? — Самойлов потер край блюдца пальцем. — Думаю, знала. В таких семьях подобное долго не скрыть. Но их брак с самого начала устраивали ради союза с Голицыными, а не по любви. Старшие сыновья князя родились в этом браке, Екатерина тоже.

— Вы так говорите, будто жениться по расчету — достаточный повод завести вторую семью.

— Я не оправдываю его, Михаил. Объясняю, как все получилось. Веронику он действительно любил, это многие замечали.

— Тогда почему не женился на ней?

Самойлов откинулся на спинку стула.

— Разрешение на второй брак он, наверное, мог получить. Но представьте, какой поднялся бы шум. Председатель Государственного совета берет в жены дочь швеи, при живой супруге из Голицыных. Елизавете Павловне пришлось бы смириться, а вот ее родственники этого просто так не оставили бы. Да и при дворе князю припомнили бы такой выбор.

— Значит, любовницу содержать можно, а жениться на ней стыдно?

Он нахмурился, но возражать сразу не стал.

— Для вас это звучит именно так, понимаю. Однако князь заботился о ней. Купил дом, оплачивал все расходы. Когда родились вы, а через год Алена, денег на детей тоже не жалел.

— Денег, — повторил я и отпил пива. — Ладно, продолжайте. Что стало с матерью?

Самойлов опустил глаза на чашку.

— Умерла, когда вам было одиннадцать. Алене тогда исполнилось десять. Болезнь легких, насколько мне известно. К лекарям обратились поздно, магия уже не помогла.

Я некоторое время крутил бокал на столе. Выходило, Койот был внебрачным сыном одного из самых влиятельных людей Империи. Родство полезное, если смотреть со стороны. Только сам Михаил почему-то предпочел ему работу проводника и съемное жилье в Рязани.

— После ее смерти нас забрали в особняк?

— Да. Князь официально признал вас обоих и дал свою фамилию. С тех пор по документам вы Михаил Александрович Волконский.

— По документам, — я посмотрел на него. — А дома нас кем считали?

Самойлов поморщился.

— Бастардами. Отец мог подписать бумаги, но заставить остальных полюбить вас не мог.

— Любить необязательно. Хотя бы не трогали?

— Трогали, — признал он после паузы. — Братья особенно. Алене доставалось меньше, ее не считали соперницей в вопросах наследства. А вы отвечали, дрались, за что потом сами же получали наказание. Слуги быстро поняли, как к вам относятся, и тоже позволяли себе лишнее. После смерти Елизаветы Павловны стало еще хуже.

В памяти что-то шевельнулось. Не картинка, а знакомое до тошноты чувство: ты опять виноват, хотя первым полез не ты. Я стиснул ручку бокала и заставил себя разжать пальцы.

— Князь об этом знал? Ему хоть кто-нибудь говорил?

— Он редко бывал дома. Государственные дела занимали почти все время, своим старшим детям он тоже мало внимания уделял.

— Я спросил, знал ли он.

Самойлов вздохнул.

— Не могу сказать. Я не присутствовал при ваших семейных разговорах. Наверняка что-то знал, но, возможно, не представлял, насколько все плохо. Он не был жестоким человеком, Михаил.

— Просто рядом его не было, — сказал я. — Очень удобно для всех, кроме нас с Аленой.

На этот раз Самойлов спорить не стал. Я дал ему допить кофе, а потом спросил, как оказался в Рязани.

— У вас проявился дар проводника, и вы ушли из дома. Поменяли документы на фамилию матери, устроились в Гильдию. Полагаю, возможность самому зарабатывать оказалась важнее всего остального.

Тут понять прежнего Михаила было нетрудно. Лучше рисковать на маршруте, чем каждый день терпеть людей, которые считают тебя лишним в собственном доме. В Рязани хотя бы платили за работу, а не напоминали за обедом, кому ты обязан куском хлеба.

— А сестру почему не забрал? — спросил я. — Не получилось или она сама отказалась?

— Этого я не знаю. Но уйти вместе с вами ей было бы непросто. Своих денег у нее не было, а домашнее образование не слишком помогло бы найти работу. Вы хотя бы могли водить караваны. У Алены ни такого дара, ни способностей к магии не оказалось. Она осталась в особняке, но связь с вами поддерживала. Я всегда считал, что из всей семьи только она вам и дорога.

Стоило вспомнить ее голос в телефоне, как неприятно сжалось горло. «Миша, помоги». Я тогда еще ничего не понимал, а прежний Михаил, наверное, отозвался бы сразу. Он любил сестру, это чувствовалось даже сквозь обрывки чужой памяти.

— Хорошо, с прошлым немного разобрались. Теперь объясните, что происходит сейчас. Почему вы приехали ко мне?

Самойлов подозвал официантку и попросил еще кофе. Пока ждали заказ, он молчал, а я не торопил. Слишком многое хотелось спросить, но сначала нужно было выслушать его до конца.

— Князь тяжело болен, — заговорил он, когда мы снова остались одни. — Лекари уже почти не надеются. Говорят, осталось несколько недель, в лучшем случае месяц.

— То есть он умирает, — произнес я и прислушался к себе.

Горя не было. Скорее сожаление, смешанное с обидой, которую я не успел толком понять. Возможно, так отозвалась память Койота. Вряд ли он простил отца, но все-таки речь шла не о постороннем человеке.

— Да, — ответил Самойлов. — И хочет увидеть вас. Он попросил Алену связаться с вами и уговорить приехать в Москву.

— Почему через нее? Сам позвонить не мог?

— Может, боялся, что вы не станете слушать. Я могу только предполагать. Алена выполнила его просьбу и попыталась дозвониться.

Я перестал крутить бокал.

— Звонок был. Только мы почти не поговорили. Что случилось потом?

Самойлов отвел взгляд, и мне сразу не понравилась эта заминка.

— На следующий день князю стало хуже, его увезли в больницу. После этого братья забрали у Алены телефон и приставили к ней охрану.

— Она сейчас заперта в доме?

— Да. Объясняют заботой о ее безопасности, но, насколько мне известно, даже выйти за ворота ей не разрешают.

Я убрал руки со стола, чтобы Самойлов не заметил, как сжались кулаки.

— Из-за наследства? Боятся, что отец оставит ей деньги?

— Не только ей, — он наклонился ближе. — Завещание хранится у адвоката, содержание тот не раскрывает. Но ходит слух, что князь назначил наследником вас. Не просто выделил долю, а передал вам главенство в роде.

Я как раз поднес пиво ко рту и едва не подавился.

— Меня? Вы ничего не перепутали? Я даже фамилию их не ношу.

— Пользуетесь другой, но официально от Волконских не отказывались. Для закона вы по-прежнему сын князя.

— У него есть старшие сыновья. Разве он может оставить род младшему?

— Может, хотя это вызовет скандал. Обычно наследует старший, но последнее решение все равно за главой рода. Именно поэтому Дмитрий так нервничает.

Я поставил бокал и откинулся на спинку стула. Наследство одного из богатейших родов Империи плохо сочеталось с моей нынешней жизнью. Заводы и земельные владения вместо очередного каравана. Было бы заманчиво, если бы вместе с ними не прилагались родственники, уже державшие сестру под замком.

— Теперь о вас, Глеб. Кто попросил меня найти и что вы должны передать?

— Алена, еще до того, как у нее отобрали телефон. Я дал ей магическое обещание выполнить просьбу.

— Насколько серьезное обещание? Вы могли отказаться?

Самойлов покачал головой.

— После того как дал — уже нет. Я обязан был найти вас и передать слова князя без искажений. Вот и передаю: Александр Сергеевич Волконский просит вас приехать к нему в больницу. Он хочет поговорить с вами, пока еще может.