Они по-прежнему не уважали меня как личность.

Им хотелось лишь владеть мной в постели, помыкать мной и относиться как к глупенькой принцессе, которую нужно спасать. А когда я отказалась, они показали свое истинное лицо.

Я фыркнула, чувствуя, как внутри закипает негодование.

Как они смеют так со мной обращаться, когда я задвинула собственные желания ради их безопасности и спокойствия?

— В пизду мужчин. Надеюсь, я умру девственницей. Вот им всем будет урок.

Я выскочила из постели, не в силах лежать и заниматься самокопанием еще хоть секунду.

— Девственность — это круто. Убей их всех, — сонно пробормотала Аран, шлепая ладонью по подушке и затягивая локоть вокруг шеи Джалы с такой силой, что та начала задыхаться.

Прежде чем она успела прикончить розоволосую девчонку, я врезала Аран в живот и вытащила Джалу из ее захвата. Обе все еще спали, но Аран широко ухмылялась, словно наслаждалась попытками убийства даже во сне.

Там, в мире перевертышей на обязательной терапии у Тетушки, мне казалось, что Аран просто драматизирует, заявляя о своем желании убить абсолютно всех.

Теперь, узнав ее лучше, я верила ей на все сто процентов.

В прошлой жизни я объясняла, что оцепенение лишает меня чувств, на что Аран обронила нечто про ярость, которая сжигает ее изнутри заживо.

У меня по коже побежали мурашки.

Пока я стояла, погруженная в мысли о прошлом и убогих обстоятельствах нашей жизни, в голове отчетливо прозвучал знакомый голос оцепенения:

«Я — лед, он — огонь. Ты должна завершить это.»

Бр-р. Кровь застыла в жилах.

Оцепенение не было активировано, но этот голос только что заговорил со мной.

— Чего? — вслух шепнула я. — Какого хера ты делаешь в моей голове?

Тишина.

Сердце забилось в панике.

— Как ты со мной заговорила?

Снова тишина.

Если оцепенение — это просто феномен, подсказывающий полукровкам-воинам тактику в бою, с какой стати оно вещает мне загадками?

В бою оцепенение всегда выдавало исключительно безэмоциональные указания.

Оно учило меня бить, а не шептало двусмысленные инструкции про завершение чего-либо.

— Что значит «лед и огонь»? Аран — это огонь? Ты вообще кто такая? Песнь Охоты — это типа лед? — выпалила я, озираясь в поисках невидимого шпиона.

— Эм, сестренка? — озабоченно позвала Люсинда.

Никакого ответа.

— У нее слуховые галлюцинации. Либо она заражена каким-то проклятым паразитом, либо ее разум деградировал от слишком большого количества сотрясений, — изрекла Джинкс с таким видом, будто мои театральные выпады смертельно ее утомили. — Скорее второе.

Я скорчила ей рожу.

— Спи давай. Ой, подожди, ты же не можешь.

— Очень зрело. — Джинкс погладила Лапшу.

Меня окатила волна смущения, когда я сообразила, что только что издевалась над двенадцатилетней девочкой за бессонницу.

— Ты точно в порядке, сестренка? — Люсинда прищурила свои слишком знакомые рубиновые глаза.

— Нет, я не в порядке. Жуткие голоса любят поболтать со мной, а вместо проявления материнских чувств во мне просыпается непреодолимое желание травить малышню.

Аран застонала, открывая глаза и потягиваясь:

— Ты вечно все драматизируешь, Сэди.

Я зыркнула на нее:

— Женский голос в моей голове только что выдал: «Я — лед, он — огонь» и «Ты должна завершить это». Явно намекая на меня и на тебя, раз уж ты тут единственный парень. Ну, типа того. Я хз.

Я вдавила ладони в глаза.

— Это был голос оцепенения, но я его не активировала, так что по идее оно вообще не могло со мной говорить. Почему голоса вечно обсуждают нас? Что все это значит?

В комнате повисла тишина.

По крайней мере, теперь паниковать мы будем вместе, и Аран наконец допрет, насколько серьезна ситуация.

— О нет, — простонала Аран, пока я лихорадочно схватила маленький бумажный пакет и начала часто в него дышать.

Я просипела:

— Ага, то-то же, — и продолжила пыхтеть в пакет.

ран натянула маску для сна обратно на глаза:

— Бог солнца наверняка понял, какой я охуенный мужик, и хочет сказать, до чего я сексуален. Тебе, видимо, нужно выполнить свое предназначение в жизни, сообщив мне об этом.

Официально заявляю:

Я собиралась прикончить свою лучшую подругу.

Джинкс подавилась смешком. Люсинда улыбнулась. Джала и Джесс проснулись и растерянно озирались по сторонам, не понимая, что происходит.

— Джинкс, держи гламурного хорька, — скомандовала я.

Она защищающим жестом прижала Лапшу к груди, а я издала боевой клич и рухнула на Аран, направив локоть вниз для максимального урона.

Даже с повязкой на глазах у Аран это был неравный бой.

— Бей, бей, бей! — радостно визжали девочки-подростки, пока мы катались по шелковым простыням, и я пыталась запихнуть Аран бумажный пакет в горло.

Борьба закончилась быстро.

Аран прижала меня к матрасу предплечьем прямо к горлу, а моя левая рука оказалась выкручена под ужасным углом.

Она ухмылялась сверху, все еще в маске для сна, сверкая безупречно белыми зубами:

— Признай, что я сексуальна.

— Тут вообще-то кое-что серьезное происходит! — заныла я. — Я это костями чувствую. Может, я лед, а ты огонь. Наверное, нам придется сделать что-то вместе. Те жуткие стихи говорили нам нечто похожее. К тому же, ты придавила меня только потому, что твои мужские чары делают тебя шире и сильнее.

Аран покачала головой, не снимая маски:

— Ох, глупая, наивная Сэди. Чары — это мираж. Они делают меня шире и придают мужественности, но физически вообще не меняет мое тело. Лишь то, как ты меня воспринимаешь.

У меня отвисла челюсть.

Руки, прижимавшие меня к кровати, обладали чертовской силой, и в местах нажатия уже затекла кровь.

Тут я вспомнила ее слова:

— Я не наивная.

— То есть ты признаешь, что тупая? — лениво уточнила Джинкс, поглаживая Лапшу.

В том, что произошло дальше, я винила ужас, все еще дрожавший в моих венах от голоса, говорившего со мной.

— То есть ты признаешь, что бесячая? — передразнила я малолетку.

— То есть ты признаешь, что ты тупица?

— То есть ты признаешь, что размером с садового гнома?

Темные глаза Джинкс зло блеснули:

— То есть ты признаешь, что сдохнешь в этом мире, потому что понятия не имеешь, что делаешь? Не контролируешь свои способности. Не умеешь выстраивать отношения с мужиками. И вокруг твоего существования крутится столько заумной херни, что ты вряд ли доживешь до следующего дня рождения?

Джала застонала и зарылась лицом в подушку, из которой торчали пушистые розовые пряди.

Джесс пнула Джинкс:

— Мы же договаривались.

Аран рассмеялась и слезла с меня, прекратив насильственное втаптывание меня в матрас.

После долгой напряженной паузы, в течение которой я пыталась вернуть хоть крохи достоинства после морального уничтожения ребенком и тотального поражения от слепой лучшей подруги, я указала на очевидное:

— У тебя ведь мало друзей, да, Джинкс?

Джинкс открыла рот, вероятно, чтобы стереть в порошок последние остатки моей самооценки, но Джесс заехала ей ладонью по лицу.

Прежде чем я успела злорадствовать, Аран треснула меня по макушке:

— Хватит задирать злого, но забавного ребенка.

— Ай, я просто глаголю истину, — простонала я, чувствуя, как лицо заливает краска при виде молчаливо лежащей рядом младшей сестры с широко раскрытыми рубиновыми глазами.

Ох уж эталон мудрости и зрелости.

Аран хмыкнула.

Все еще жаждая драки, я огрызнулась:

— По крайней мере, я говорю правду и пытаюсь хоть что-то сделать с нашей ситуацией.

Аран сорвала маску для сна и вперила в меня стально-голубые глаза. В них читался взгляд ее матери.

— Сэди, сладенькая, хочешь мою правду? Хочешь узнать, как я вырвала сердце собственной матери и сожрала его?

— Эм… — внезапно до меня дошло, что я вела себя как малолетка.