— Ты серьёзно пришёл поговорить о съёмках? — я приподняла бровь. — Забавно слышать этот вопрос от человека, который пятнадцать лет считал мою работу не более чем хобби — при этом, замечу, живя на доходы от этого самого хобби первые годы нашего брака. У тебя, видимо, совсем закончились более удачные заходы для разговора.

Он вздохнул, сбрасывая маску напускной лёгкости.

— Аня, я понимаю, что тебе нужно время. Но подумай: у нас сын. Восемнадцать лет общих воспоминаний — наша первая поездка на море, когда денег хватило только на плацкарт и палатку, роды, первые шаги Серёжи, все наши смешные и глупые традиции. Неужели всё это стоит перечеркнуть из-за одной ошибки?

— Ты уже говорил это вчера, слово в слово, — сухо заметила я.

— Потому что это правда! Мы ведь правда хорошо жили.

— Мы хорошо жили, потому что я не знала, — повторила я с той же ровной интонацией, с которой произносила это уже второй день подряд, будто вбивая гвоздь чуть глубже в одно и то же место. — Разница существенная, Петя.

Он остановился, схватил меня за локоть — не грубо, скорее с отчаянием человека, который чувствует, что теряет позиции в споре, где раньше всегда побеждал.

— Хорошо. Я найму психолога, семейного терапевта, кого скажешь. Буду отчитываться перед тобой за каждую минуту рабочего дня, если потребуется. Только не разводись.

— А если я всё равно узнаю через полгода про новую Машеньку?

— Не узнаешь, — быстро ответил он. — Обещаю.

— Лучше пообещай другое, — я невесело усмехнулась. — В следующий раз хотя бы не снимай номер в том же самом отеле, где твоя жена празднует юбилей. Глядишь, продержишься подольше, чем восемнадцать лет.

Он отпустил мой локоть, и в его лице что-то изменилось — раздражение начало пробиваться сквозь фасад раскаяния.

— Аня, ты просто драматизируешь. Ты ведёшь себя так, будто у тебя миллион вариантов, если ты уйдёшь от меня. А у тебя их нет. Кому ты нужна в сорок лет, с ребёнком, без моих денег и связей? Ты хоть представляешь, сколько лишних съёмок для дешёвых каталогов тебе придётся брать, чтобы жить так, как ты привыкла?

— Ты уже задавал мне этот вопрос, — я взглянула на него почти с любопытством, будто изучала редкий экземпляр. — Правда, вчера звучало убедительнее. Сегодня — просто жалко.

Он сжал челюсти, явно понимая, что снова перегнул палку, но отступать не собирался.

— Ладно, — сказал он холоднее. — Тогда я тебе напомню: я адвокат. И если ты действительно хочешь войны — я умею воевать лучше тебя.

— Значит, увидимся в суде, — я одарила его широкой, ослепительной улыбкой — той самой, которую обычно приберегала для сложных клиентов, за секунду до того, как выставить им счёт за сорванную съёмку. — Постарайся надеть что-нибудь приличное, Петя. Тебе там ещё карьеру спасать, а не только брак.

Я обошла его и направилась к своей машине, не обернувшись ни разу. Только сев за руль и щёлкнув замком двери, я позволила себе на секунду прижаться лбом к рулю — не от слабости, а чтобы вытряхнуть из головы его голос, продолжавший звучать там ещё долго после того, как он умолк.

На следующий день, всё ещё без адвоката и всё ещё с растущим списком отказов, я решила поговорить с шефом. Виктор Аркадьевич, руководитель фотостудии, с которым я проработала бок о бок почти десять лет, выслушал меня коротко и без лишних вопросов — он давно привык, что за красивыми кадрами часто прячутся не самые красивые истории, а за идеально уложенными моделями — усталые женщины, которым едва хватает сил улыбаться на камеру.

— Мне нужен адвокат, который не побоится связаться с фирмой моего мужа, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, а не так, будто я вот-вот сорвусь. — Пока таких не нашлось.

— Может, тебе выходной нужен, а не адвокат? — Виктор Аркадьевич взглянул на меня поверх очков с неподдельной тревогой. — Возьми пару дней, отдохни, приди в себя.

— Не нужен мне выходной, Виктор Аркадьевич, — я невесело улыбнулась. — Мой муж оказался козлом — вот и вся драма. Жизнь от этого не рухнула, просто требует небольшой генеральной уборки. А для уборки нужен хороший адвокат, а не больничный.

Виктор Аркадьевич на секунду задумался, побарабанил пальцами по столу, потом усмехнулся с каким-то мрачным удовлетворением, будто вспомнил старый должок, который наконец пригодился.

— Знаю одну компанию. Крупнейшая юридическая фирма в городе. Эти ничего не боятся — сами кого угодно съедят и не подавятся. Мы как-то судились с их клиентом по авторским правам — не самое приятное было лето, скажу я тебе, но методы у них работают. Дам тебе номер личного помощника руководителя. Скажи, что от меня.

Я поблагодарила его так искренне, что он на мгновение смутился и поспешил свести всё к шутке про то, что «хороший фотограф на дороге не валяется, надо ж как-то тебя удержать в штате». В тот же вечер, едва вернувшись домой, я набрала полученный номер и договорилась о встрече на завтра, на десять утра.

Прежде чем лечь спать, я заехала к родителям — забрать кое-какие вещи Серёжи и заодно, наконец, поговорить с ними обстоятельно, а не урывками по телефону между съёмками. Отец, обычно немногословный, встретил меня крепким, долгим объятием прямо на пороге.

— Мы тебя ждали, — сказал он просто. — Мать пирог испекла, твой любимый, с вишней.

За столом, пока Серёжа возился с конструктором в соседней комнате, мама налила чай резкими, почти сердитыми движениями — было видно, что она уже давно прокручивала этот разговор в голове.

— Ну и дура же ты была, Анька, — сказала мама без всяких предисловий, звякнув чашкой о блюдце. — Столько лет. Столько лет закрывала глаза на то, что видели все вокруг, кроме тебя самой.

— Валя! — отец укоризненно посмотрел на жену. — У дочери беда, а ты сразу с обвинениями.

— Какие обвинения, Коля, я по делу говорю, — отмахнулась мама, не сбавляя напора. — Помнишь, как он вечно опаздывал на семейные ужины, вечно был «на важной встрече»? Мы же тебе намекали, а ты так защищала его каждый раз, что мы уже и намекать бросили, лишь бы не разругаться.

— Ты права, мам, — тихо сказала я, и, вопреки ожиданиям отца, в моём голосе не было ни капли обиды. — Я правда была слепой. Специально, наверное, чтобы не видеть очевидного.

Отец переводил взгляд с одной на другую, явно не понимая, почему жёсткая тирада не разбила дочь на осколки.

— Пап, не переживай так, — я слабо улыбнулась. — Мы с мамой слишком похожи характером, чтобы обижаться на правду. Она говорит то же самое, что я сама себе говорила все эти дни, просто чуть более резкими словами.

— Вот именно, — мама впервые за разговор позволила себе улыбнуться, беря меня за руку.

— Она у нас вообще с детства правду режет, невзирая на лица, — вставил отец, уже без прежней укоризны, а скорее с гордостью за обеих. — Я к этому за тридцать лет брака привык, но каждый раз переживаю, что она ненароком может тебя обидеть, забываю, что ты характером вся в мать.

— Но, к слову, — мама, не дав себя перебить дальше, сжала мою руку, — ты не должна извиняться за то, что любила его. В этом нет ничего постыдного — постыдно то, что он сделал с этой любовью.

— Спасибо, мам, — я накрыла её руку своей, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Мы гордимся тобой, — добавила она, и в её голосе прозвучала неожиданная, почти яростная твёрдость, которую я редко слышала за все свои сорок лет. — Тем, как ты справляешься. Тем, что не сломалась, не побежала обратно умолять его остаться, как сделали бы многие на твоём месте. Знаешь, я в твоём возрасте, наверное, не нашла бы в себе столько силы.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком — не от грусти, а от той редкой, безусловной поддержки, которую я, кажется, только сейчас начала по-настоящему ценить, после стольких лет привычки решать всё самостоятельно, не желая никого обременять.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Правда. Не знаю, что бы я без вас делала эти последние недели.