— Попал хоть? — крикнул он.

— Сейчас тебя поставлю — узнаем! Иди на караул! — огрызнулся я, потирая плечо.

— Не тебе меня учить, — огрызнулся он.

Я посмотрел на оружие. Штуцер был цел. Это уже можно считать хорошей новостью.

Я подождал, пока рассеется дым, затем, с предвкушением, подошёл к пню. В темноте рассмотреть попадание оказалось непросто, пришлось присесть и едва ли не носом водить по расщеплённому дереву. След наконец нашёлся — и оказался вовсе не там, где я ожидал.

Пуля пришла заметно в сторону. Не катастрофа. Но и не чудо-оружие.

— Попал? — следом бежал Тихон.

— Рядом, — нехотя ответил я.

Не триумф, а жаль. Впрочем, руки-то у меня тряслись, волнение было такое, что я бы, пользуйся трёхлинейкой, из нее мог промазать.

Я вернулся к месту выстрела и долго осматривал штуцер. По ощущениям отдача действительно показалась жёстче привычной, хотя теперь, когда первый испуг прошёл, я уже не был уверен, что дело именно в пуле.

Возможно, я просто плохо вложил приклад, ожидая неприятностей и невольно напрягшись перед выстрелом. Гораздо интереснее было другое: судя по тому, что удалось понять после осмотра, пуля нарезы всё-таки восприняла, но сделала это не так ровно, как хотелось.

И причина, кажется, была у меня перед глазами.

Моя «идеально круглая» работа оказалась идеальной только в свете костра и после четырёх часов усталости. Небольшая неравномерность формы, незаметная глазу на ладони, при вращении превращалась уже в настоящий порок. Кроме того, основание первой пули получилось грубоватым, а внутренняя часть — явно не настолько ровной, как требовалось.

С другой же стороны, пуля вошла в пень мощно, почти его прошила, что стало понятно, когда я при помощи небольшого топорика этот пень почти что разобрал на составляющие. И такая убойная сила была куда как больше, чем от круглой пули, нынче применяемой для стрельбы из нарезного оружия.

Такие пули я тоже собрал, вернее, Тихон выковыривал их из пня. Пригодится свинец еще.

Вот теперь мне действительно стало интересно. Потенциал есть, точно. Испытание можно признать перспективным.

— Идем, — уже удаляясь от места, махнул я рукой своему товарищу.

— И мне пострелять не дашь? — словно малое дите, спрашивал Тихон.

— Пока нет. Но будет нам еще… чую, что скоро не только ты такими пользоваться будешь, — сказал я.

Азарт к изобретению возвращался. Теперь уже казалось, что произошел-таки триумф, вот только пока что некому чепчики и картузы в небо бросать, приветствуя меня, триумфатора такого.

Я вернулся в лагерь.

— Живой? — спросил Емельян, увидев меня. — Думал, что…

— К твоему огорчению.

— Тогда чего рожа такая? Недовольная? — спросил он.

К нам подходили и другие егеря. Многим было интересно, чем же мы в узком кругу так долго занимались и почему я не спал ночь. Подробностей, кроме тех, кто помогал мне пулю изготавливать, кроме Ефима и Тихона, никто и не знал. И пока не нужно.

— Ты спрашиваешь, почему я такой грустный? Так пять рублей жалко, что тебе отдал, — нашелся я, что ответить.

Емельян расхохотался и ушёл.

— Крохобор! — бросил я ему вслед, потом посмотрел на егерей. — Что? Спать неохота? Отжиматься будем и качать живот?

Как ветром сдуло. Только и усмехнулся, насколько стало вокруг пустынно. Все хотели спать больше, чем даже утолить свое любопытство. А это уже говорит о том, что люди устают очень сильно.

Я снова сел возле угасающего костра.

— Тихон, давай ко мне. И Ефима позови. Час смогу еще поработать, потом свалюсь в сон. А вы чтобы продолжали. Ночью прошлой выспались, поди, — сказал я.

Через некоторое время работа пошла иначе. Первый экземпляр был попыткой вспомнить картинку из будущего. Второй становился уже результатом выстрела.

Может, меня не только сильно в плечо приложило, но и голове досталось так, что там сложились все картины в одну? Стало понятнее, за счёт чего происходит выстрел, как пуля ложится в ствол, как вылетает из него…

Я начал внимательнее следить за одинаковостью заготовок, браковал то, что раньше счёл бы пригодным, чаще останавливался и проверял форму, а главное — перестал торопиться. Несколько раз приходилось начинать сначала, потому что малейший перекос, который для обычного куска свинца ничего не значил, для вращающейся пули мог решить слишком многое.

Лагерь постепенно засыпал.

Сначала стихли разговоры. Потом где-то совсем рядом кто-то долго искал потерянную ложку и обвинял в краже товарища, пока не обнаружил её у себя за голенищем. Чуть позже из темноты выбрался полусонный егерь в одной рубахе, постоял, соображая, в какую сторону нужник, ошибся направлением, получил от часового выразительное пожелание и побрёл обратно.

За телегами негромко ржала лошадь. Кто-то всё ещё храпел. Кто-то во сне разговаривал с матерью.

Я отвлекся на этот шум. Встал, чтобы скорее чуть размять ноги, подошел к парню, так настойчиво звавшему маму. Молодой. На вид так и шестнадцать лет, не больше. Один из наших небоевых, возница повозки.

Пока не боевых. Парня откормить нужно было бы хоть немного. Дохлый, как тростинка, еще и немного долговязый, ростом таким, что в егеря, которые чаще невысокие, попал словно бы случайно. Хотя… случайно и попал.

Отдавали же нам в отряд, доводя его число до сотни, «неликвид» или окруженцев, что уже хорошо, но и смутьяны были, которых уже по пару раз били… Жестко причем. Не хотели подчиняться, а жрать требовали. Воспитываем, как умеем.

Я, сделав несколько упражнений, разогнав кровь, вновь принялся за работу. Сон? Днем помирал, так спать хотелось, вечером на ходу дремал. А сейчас словно бы рукой сняло. Или это перевозбуждение от осознания пользы для меня и моих близких такого изобретения?

А я сидел над куском доски и чувствовал себя человеком, который решил устроить маленькую промышленную революцию при помощи напильника стоимостью в половину солдатского состояния.

Около полуночи появилась Аглая.

Она была сонная, растрёпанная, поверх рубахи накинула что-то тёплое и шла ко мне босыми ногами, осторожно выбирая место между спящими людьми. Остановившись рядом, несколько секунд молча смотрела, как я вожу напильником по очередной заготовке.

— Платон, — наконец сказала она тихо и потёрла ладонью лицо. — Ты опять занимаешься своим железом.

— Свинцом, — поправил я, не поднимая головы. — Ты чего не спишь? Высыпайся, сестрица. Чую, я скоро раненых у вас будет много и работы тебе прибавится. Так что не до сна будет.

— Мне всё равно. Чего не миновать, то нужно… как ты там говорил?

— Я? Ты приписываешь уже все слова мудрые мне? Впрочем, правильно делаешь. Брат у тебя, чай, не лаптем щи хлебает, не дурнее кого из академиков в Петербурге, — сказал я, а мои помощники, Ефим и Тихон, фыркнули от смеха, но тут же подобрались и продолжили работу.

Словно бы они механизмы, а не люди. Вот только уши чуть довернули оба, чтобы слышать наш разговор. Иногда мы с Аглаей весьма забавно общаемся.

— Давай заканчивай, — ответила Аглая и зевнула, прикрыв рот ладонью. — Пойдём спать. В телеге тепло. Я тебе место оставила.

— Сейчас.

Она вздохнула.

— Ты «сейчас» сказал ещё до того, как я заснула, — словно бы ворчливая жена сказала Аглая и подбоченилась.

— Значит, совсем скоро.

Аглая присела рядом со мной на корточки и некоторое время наблюдала за работой. Потом осторожно взяла одну из отбракованных пуль двумя пальцами.

— Из-за этого ты не спишь?

— Из-за этого, — ответил я. — Если получится, штуцер можно будет заряжать гораздо быстрее.

Она посмотрела на маленький серый кусок свинца, потом на меня.

— А если не получится?

— Тогда у меня будет двадцать очень дорогих грузил.

Аглая тихо фыркнула.

— Дурак, — сказала она беззлобно и положила пулю обратно. Потом провела ладонью по моим волосам и поднялась. — Я ещё немного подожду. Но если утром свалишься с лошади, скажу Потапычу, что ты всю ночь занимался глупостями.