Мысль о пуле не отпускала меня считай что с самого того момента, как я оказался в этом времени. Ну или чуть позже, как только состоялся первый бой с польскими уланами.

Называть её здесь пулей Минье было бы смешно: до самого Минье оставалось почти четыре десятилетия, а объяснять Емельяну или ещё кому, что французский капитан, который ещё, кажется, даже не родился, однажды придумает нечто похожее, я не собирался.

Для себя я называл её именно так — просто потому, что иначе в голове пришлось бы каждый раз произносить длинное «продолговатая пуля конусообразная, с расширяющейся юбкой», может, добавляя для ясности «способная при выстреле надёжнее работать с нарезами». Для человека XXI века одно слово было удобнее.

Проблема состояла в другом: помнить устройство вещи и уметь изготовить её руками — совершенно разные вещи. На картинке всё кажется очевидным. Я ведь даже такой стрелял, было дело.

Казалось, что ничего сложного: свинец, форма, полость в основании, работа пороховых газов, нарезы. Но картинка не объясняет, как заставить кусок мягкого металла стать одинаковым хотя бы два раза подряд, когда у тебя вместо мастерской пень, доска от разбитого ящика, нож, несколько напильников и собственные колени вместо верстака.

Как же не терпелось приступить к производству. Пока ещё и не понимал, что к чему, как я её сделаю, и не расплющит ли ствол, а мне не оторвёт ли руки, эдакому Кулибину. Но не боялся. Как там в народной пословице? Глаза боятся, а руки делают?

«А если руки оторвёт, то у меня останутся только полные страха глаза?» — подумалось мне.

Но вот он, вечер. Уже почти стемнело, армия вновь остановилась, теперь уже для ночлега. Рядом Салтановка, но, по всей видимости, мы её минуем. Не случится тут легендарного боя арьергарда Раевского почти что со всей армией Наполеона, чтобы остальная часть Второй армии смогла уйти и не попасть в окружение французов.

— Сестрица, принеси мне каши сюда, — сказал я, когда другие егеря уже стали обустраиваться, а аромат каши дурманил, так есть хотелось.

В последнее время не до шашлыков. Просто не успеваем их готовить и есть.

Я выбрал место у костра, где было достаточно светло, положил поперёк колен доску…

— Еж… твою ежиху, — ругался я, стараясь так присесть, чтобы было менее болезненно.

Надо же! Голым задом на ежа! И не хочу же никому больше рассказывать в отряде, иначе… Весело будет всем, кроме меня.

— Ты тут чего? — спросил Тихон, подойдя.

— Вспоминай, о чём говорили давеча? — рассматривая инструменты и подготавливая, складывая в горочку свинцовый неликвид, спросил я. — Вспоминай!

— Твой Буян покрыл кобылу Захара, а он об том и не ведает…

— Да не это вспоминай! — мой голос стал заговорщицки тихим. — Авось обойдётся и не понесёт кобыла.

— Надо резать твоего жеребца. А то…

— Пуля… мы будем делать пулю, — поспешил я направить разговор в нужное русло.

А то будет тут вспоминать, что я говорил. Так я перед Тихоном в выражениях не стеснялся. Мог наговорить всякого. Так, шутковать. Уж больно мне нравится реакция парня на шутки, простачка. Издеваюсь над ним? Не думаю. Напротив, мы вместе тренируемся, это мой второй номер. После Аглаи, Потапыча, наверное, Тихон, словно бы сильно младший брат, становится полностью своим.

— Ну… давай! — сказал я, чуть приблизился к разложенным вещам. — Ай! Ежиха — мать его, ежа!

Неприятная, не в самом приличном месте, боль отозвалась резким уколом. Но это не могло меня остановить.

Мы начали возиться. Свинца нашлось достаточно: повреждённые и деформированные пули, обрезки, всякий стрелковый лом в армии долго не залеживался. Материал был привычный, мягкий, податливый, но именно эта податливость теперь раздражала больше всего.

Чуть сильнее сжал щипцами — испортил поверхность. Неровно упёр заготовку — получил перекос. Попытался снять совсем немного лишнего — напильник снял больше, чем хотелось.

— Мать твою… — пробормотал я, рассматривая очередное уродство.

— Ты чего? — спросил Тихон, растирая докрасна глаза.

Ночь… все, ну почти что, кроме караульных, спят. Псина, мой Муха, лежит неподалёку. Но у костра были и другие люди.

Я предупредил их, что может быть громко. Но вот они, уснув без задних ног, не предупредили меня, что громко — это про них. Рядом кто-то захрапел так внезапно и громко, будто выстрелил из фагота. Через несколько секунд из темноты донёсся недовольный голос:

— Савельев! На бок повернись! Лошадей пугаешь!

Храп ненадолго прекратился, потом возобновился уже тональностью ниже.

Я усмехнулся и продолжил работу.

— Платон… я завтра не пройду переход даже один, — взмолился уже за полночь Тихон.

— Понимал бы ты, что мы делаем… Иди спать. Ты всё равно две заготовки свои испортил.

— Ты тоже, — обидчиво сказал Тихон и никуда не пошёл.

Он тут же, казалось, что не успел и лечь, как уснул. Все выматываются. Но если и я лягу спать… Да нет же, может, одна бессонная ночь спасёт мне жизнь и ещё кому-нибудь. И как бы ни пафосно прозвучало… Может, одна ночь на шаг приблизит русскую победу в важнейшей, одной из двух важнейших, русских войн этого века, наряду с Крымской.

Первую заготовку я испортил почти сразу. Мы с Тихоном сделали это синхронно. Вторую тоже. Здесь Тихон опередил меня.

А вот третья уже начала напоминать то, что мне требовалось, но стоило посмотреть на неё сбоку, как становилось видно: симметрией там и не пахло. А симметрия для вращающейся пули была не украшением, а вопросом того, куда она вообще пожелает отправиться после выстрела. Без токарного станка приходилось постоянно поворачивать кусок свинца, смотреть на него против света, проверять шаблоном и снимать металл буквально по чуть-чуть.

Самым мерзким оказалось даже не изготовление формы, а повторяемость. Сделать один удачный экземпляр человек с руками мог почти всегда. Сделать двадцать одинаковых — вот где начиналась промышленная революция, которой вокруг меня пока ещё не существовало.

Я приспособил кусок доски, сделал простейший упор и обмотал часть инструмента кожей, чтобы не резать ладони. Иногда удерживал заготовку щипцами, иногда пальцами через тряпицу.

— А ну иди сюда! — сказал я одному из наших, новобранцу.

— Платон Афанасьевич, я ж по нужде проснулся, — взмолился он.

— Иди сюда! — настаивал я. — Поставь сюда ногу, придави доску.

Нехотя тот поставил.

— Не шевели, — сказал я ему.

— Я и не шевелю, — обиженно ответил тот. — Но до ветру хочется, мочи нет.

— Ты дышишь.

— Так мне теперь и не дышать?

— Минуту можешь. Потом отпущу, — не обращая внимания на молящее выражение лица, строго требовал я.

Нет, не изверг. Ибо к себе, к своему сну, своему отдыху и частью даже и к здоровью относился жертвенно и более сурово.

Егерь посмотрел на меня как на тирана, но дышать, кажется, действительно стал реже.

— Ещё надо в нужник? — спросил я после минут семи работы.

— Надо! — сквозь зубы, терпя, сказал он.

— Ну так чего стоишь?

Того и ветром сдуло. Но молодец, хорошие качества для егеря проявил, не обоссался, когда это делать было ну край как нельзя.

К первым проблескам скорого рассвета у меня появился первый экземпляр, который не хотелось немедленно выбрасывать. Я долго перекатывал его на ладони, проверяя форму, потом сравнил с каналом штуцера и несколько раз прогнал через свои нехитрые мерки. Входить такая пуля должна была свободнее привычной плотной круглой, ради чего всё, собственно, и затевалось, а уже при выстреле — заставить себя работать с нарезами.

По крайней мере, в моей голове всё происходило именно так.

В действительности же меня ожидал чёрный порох, оружие двухвековой давности и изделие, которое я только что выточил на коленке.

— Если оно не заработает, прекращаю дурью маяться, — бурчал я, понимая, что день у меня будет особенно сложный.

Лагерь подымался. Арьергард готовился к новому переходу, а я валился с ног.