— Подпустить ближе… — прошипел Потапыч, не отрывая взгляда от приближающихся фигур. — Ждать команды.

Я приник щекой к прикладу. В прорези прицела поймал перекрещенные белые ремни на синем мундире высокого усатого француза. Самого шустрого, который смог сильно вперед вырваться от остальных.

— Первый мой! — прокричал я, чтобы не получилось, что француза утыкают пулями, при этом разрядят штуцера.

Палец лег на спусковой крючок. Время превратилось в густую патоку. Слышно было, как тяжело дышит рядом Тихон.

Расстояние сократилось до полусотни шагов.

— Бах!

Есть! Попал вражине в грудь, охолонул излишне самонадеянного шустрого вольтижера. Он был впереди, это офицер. Может хоть немного растеряются без командования?

— Пли! — гаркнул Потапыч, и его голос потонул в грохоте.

Опушка леса взорвалась огнем. Густой, едкий дым мгновенно затянул деревья. Я получил еще один штуцер, нажал на спуск. Толчок в плечо, вспышка на полке замка. Не видел, упал ли француз, потому что сразу же откатился за пень, уступая место Тихону.

— Работай сам! — сказал я ему.

Тот кивнул и с азартом — и куда подевался страх — выжал спусковой крючок, посылая врагу пулю.

Но и французы, приблизившись к лесу, начали становится на колено и открыли по нам огонь.

Лес наполнился хаосом звуков. Свистел свинец, с резким треском сбивая кору с веток, шлепая в грязь и плоть. Справа один из наших бойцов, приданный пехотинец, страшно закричал и затих. Были и другие попадания. Враг бил метко, даже из такой не выгодной позиции.

— En avant! — донесся сквозь треск выстрелов звонкий голос французского офицера.

Синие мундиры рванули вперед.

— Валим деревья! — выкрикнул я, когда стало понятно, что враг расстрелял свои заряды, стал перезаряжаться, прячась в кустах и за деревьями.

Я, рядом другие товарищи, словно тараны, ударили с плеча в огромные стволы самых рослых деревьев. Они были подрублены, но так, чтобы раньше времени не свалились.

— Давай же! — уже кричал я, силясь плечом толкнуть огромную сосну к падению.

И тут…

— Отойди! — выкрикнул Михайло Скороход.

Мощный солдат, как тот бык, ударил в дерево всем своим весом. Треск, сперва словно нехотя, потом уже все быстрее, гигантское дерево стало заваливаться.

Снова треск, еще одно из деревьев начало заваливаться вниз по склону, где и укрылись наши враги. Крик, стон… одно дерево ломает другое. Французы, бросив заряжаться, стали выбегать из своих укрытий.

А еще, это же мы знаем, куда направлено подрубленное дерево. А француза остается смотреть вверх, выгадывая, не попадет ли чего по ним. Смотрят… не стреляют… а наши палят по ним. Уже очень близко мы были с врагом, промахиваться нельзя.

— Бах! Бах! — быстро, только затратив время на то, чтобы переложить с одной руки в другую, я разрядил два своих пистолета.

Одна пуля попала во врага. Уже радость. Другие егеря так же воспользовались пистолетами. Дистанция была небольшая, мы подошли чуть ли не вплотную к врагу.

Пятнадцать, или даже больше, деревьев рухнули вниз. И нет, массовой гибели французов не было. Хотя явно же кто-то и попал под такой пресс. Но то, что теперь им стоит применить куда как больше усилий, чтобы добраться до нас — факт.

— Отходить нужно! — кричал я, принимая заряженный штуцер из рук Тихона. — Центр наш смят, еще пять минут и француз в тылу будет.

— Отходим к оврагу! Перекатами! — зарычал Потапыч.

Но было поздно. Французские вольтижеры, передовая цепь, рванули в штыковую. Из дыма прямо на меня вылетел здоровенный усач в кивере. Грязное лезвие его штыка метнулось мне в живот. Мой современный мозг, привыкший к тренировкам по крав-маге в светлом фитнес-зале, среагировал быстрее тела эпохи Александра Первого.

Я ушел с линии атаки, отбивая длинный ствол француза стволом своей разряженной фузеи, и с разворота, снизу вверх, всадил тесак ему под ребра. Хрустнули хрящи. Кровь брызнула мне на рукав. Я оттолкнул обмякшее тело ногой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Кинематограф никогда не передавал этого запаха вскрытых внутренностей. Я их знал из другой жизни. Забыл. Напомнили.

Рядом Ванька Балагур отбивался прикладом от двоих, страшно скаля зубы. Потапыч, орудуя своим штуцером как алебардой, снес челюсть одному французу и ударом кованого сапога отбросил второго.

И тут… тот самый бугай, мощный солдат, который выделялся силой и статью, заревел. Михайло рванул к нам. Снова, словно бык, который не замечает никаких препятствий, он врезался сразу в двоих французов, опрокидывая их на землю. Другие побратимы тут же начали жадно колоть врага, мстя в том числе и за свои страхи.

Он дал возможность нам опомниться. Французы оцепенели, а Михайло уже оглоблей крошил их, орудуя бревном, как небольшой палочкой.

— Бах! — выстрелил я.

Бывший рядом с Михайло француз, который уже достал пистолет и был готов выжать спусковой крючок, упал. Но тут… пуля из нарезного карабина другого француза попала в живот огромному русскому герою, Михайло попятился.

— Бах! Бах! — звучали и от побратимов выстрелы.

— Р-р-р! — зверем зарычал Скороход, крутанув бревном в руках.

Сшиб двоих сразу.

— Бах! — еще один выстрел из пистолета ударил герою в грудь.

Но стоял… продолжал свой бой. Уже вольтижёры стали обходить нас. Справа кипела рукопашная, звучали более частые выстрелы.

— Бах! Бах! — выстрелил я с двух только что перезаряженных пистолетов, выходя на миг из укрытия.

Одна пула нашла цель.

— Михайло, уходи! — кричал я.

Да и не только я, но это было тщетно. Он собирался умирать, может понял, что не сможет укрыться и ранения смертельны.

И тут еще одна пуля его нашла. Точно в лоб прилетел свинец. С грозным лицом, которое будет сниться французам, если они уцелеют, герой так и упал на спину, а его оружие, бревно, словно мягко легло на большого, во всех смыслах, человека.

У меня у руках неожиданно, но своевременно оказался штуцер. Тихон продолжал работать, прячась за соседнем деревом.

Я видел, откуда прилетела та пуля, видел уже, что тот снайпер сейчас перезаряжается, начал забивать пулю молотком, немного, но он увлекся и показался из-за дерева.

Вдох… выдох… ничего не важно, кроме этого выстрела. Сердце бьется… не слышать его…

— Бах! — штуцер лягнул в плечо.

И я увидел этот взгляд… Француз замер, успел выпучить глаза, и… пуля попала прямо ему между этих самых глаз. Ибо нехрен! Мы тоже не пальцем деланные!

— Уходим! — уже не говорил, а скорее яростно орал я, перекрывая грохот выстрелов.

Складывалось впечатление, что враг несколько опешил. Кого я там убил? Или не из-за этого? Французы должны были понести ну очень большие потери. И они стали опасаться. Спрятались за деревьями, изредка производя выстрелы.

В это же время по звукам было слышно, что сражение за центр заканчивается. Уже сильно меньше было и криков, и звона оружия и выстрелов. Понятно, чего ждали наши визави…

— Не уйдем сейчас, скоро будем окружены! — привел я свой аргумент.

Приходилось выдёргивать ослепших от порохового дыма бойцов из боя практически силой, грубо отталкивая их от насиженных стрелковых позиций. Теперь, когда французы сплошным синим морем накатились на наш центр и практически выкосили его, нашему флангу — и без того хлипкому, истекающему кровью и малочисленному — оставалось только одно: бессмысленно и героически погибнуть.

И нет, мы, я не из тех, кто привык бегать от смерти, если она хоть чем-то обоснована. Но за нашими спинами не было ни женщин, ни детей, которых нужно спасать ценой своих жизней. Задачу, поставленную командованием, мы выполнили, причем с лихвой: судя по коротким теням, жавшимся к корням деревьев, время неумолимо близилось к полудню. Мы продержались.

— Да быстрее ты шевели ногами! — в отчаянии подгонял я Ваньку, толкая его в спину.

Я потратил на него драгоценные секунды и из-за сизого марева не сразу заметил самое страшное…