«Гораздо быстрее, чем вы можете ожидать», — вспомнил я ее слова.

Интересно, ядрёна медь. Очень интересно.

В дверь постучали.

— Командир, я готов! — доложил вошедший Гордей.

Он уже успел принять душ, переодеться в строгий черный костюм телохранителя и выглядел свежим, как майская роза. И никаких следов недавней ссоры со Степаном.

— Отлично, — я допил кофе, промокнул губы салфеткой и подхватил со стола планшет. — Погнали, Гордей. Нас ждут великие дела. Академия сама себя не закончит, а враги сами себя не уничтожат. Пирожок заточишь? А то в меня уже не лезет, а Матрёшка обратно не принимает…

— Придётся заточить, — с притворным вздохом проговорил Гордей. — На какие только жертвы не пойдёшь ради любимого начальника…

— Фу, Степанцов! Вылизывание начальственного зада не входит в круг твоих прямых обязанностей! Я всё равно вас со Степаном взял на карандаш и буду тщательно следить за каждым! Давай, веди машину, пока я не нашёл ещё к чему придраться. Вы меня сегодня разбудили, поэтому я невыспавшийся и злой!

— А! Только из-за нас, а вовсе не из-за того, что вернулись полтретьего утра? — с самым невинным видом спросил Гордей.

— Меня давно интересовало состояние днища нашего автомобиля! — нахмурился я. — И мне кажется, что в нашей машине только что появился специалист, который за время нахождения на стоянке тщательно исследует каждый элемент нижней части! Ещё слово и я про выхлопную систему вспомню!

Гордей в ответ только скорчил горестную рожу и повёл машину в сторону Москвы.

То-то же, а то ишь, разбаловались! У меня и не такие хулиганы превращались в пай-мальчиков!

Выглядел мой долговязый друг, мягко говоря, не очень. По виду его словно переехал асфальтоукладчик, потом сдал назад, а напоследок водитель еще надавал пенделей.

Вчера в «Ночном соловье» Мишаня гулял от души. Радовался за друга!

Пробовал коктейли понемножку, потом помножку, видимо, дорвался до халявы без родительского надзора. Когда его забирали слуги, то я искренне надеялся, что за ночь молодой и крепкий организм всё переварит и поправит. Но реальность оказалась суровее ожиданий.

Мы встретились у главных ворот Академии. Мишка стоял, прислонившись к кованой ограде, и напоминал помятый знак вопроса. Лицо помятое, словно он на нем всю ночь спал, причем на неровной поверхности. Одно ухо казалось больше другого, волосы торчали в разные стороны, как у панка на концерте. Но самым выдающимся элементом его сегодняшнего имиджа был шикарный фингал под левым глазом.

Конечно, фингал был старательно замазан тональным кремом. Видимо, Мишка опустошил косметичку кого-то из женской прислуги в особняке. Но опытный глаз человека, повидавшего на своем веку тысячи разбитых рож, синяк вычислил моментально.

Я подошел к нему, осмотрел с ног до головы, хмыкнул и констатировал:

— Тяжелая ночка выдалась, братуха? Благоухаешь так, словно внутри тебя сдохла рота скунсов. Откуда фонарь нарисовался?

Мишка поморщился, словно от зубной боли, и махнул рукой:

— Да подумаешь… Всякое бывает. Споткнулся нечаянно.

— Споткнулся? — выгнул я бровь. — И ударился? Или не успел сгруппироваться?

— Ну да, — буркнул он, пряча глаза. — Споткнулся…

— И упал на чей-то кулак? Причем раза три-четыре подряд, судя по площади поражения? — не унимался я.

— Нет, Еля. Всего лишь на край стола бухнулся, — вздохнул Морозов. — Говорю же, споткнулся в темноте, когда воды попить встал.

— Понятно, — я сокрушенно покачал головой. — Ужасно агрессивные нынче столы пошли. Сами на людей бросаются. Куда катится этот мир? Эх… Хочешь, я тебе нашего лекаря выделю? Алёнка ещё и демона похмелья изгонит.

— Не, не надо, — Мишка замотал головой. — Само пройдет.

Кстати, о наших лекарях. Я не удержался и в красках рассказал Мишке историю про то, как Гордей со Степаном тащили один броневик на двоих, пытаясь доказать свое альфа-превосходство перед Алёнкой.

Мишка слушал, и на его помятом лице начала расцветать улыбка. К концу моего рассказа он уже ржал в голос, держась за живот.

— Да уж! — выдавил он сквозь смех. — Лихо ты, Еля! Надо будет у тебя поучиться и как-нибудь взять на заметку такие методы воспитания.

— Конечно, — усмехнулся я. — Только я за использование идеи мзду потребую.

— Не буду я тебе ничего платить! — возмутился Мишка. — Из соображений вредности и ещё потому, что ты чёрствый и не соболезнуешь друзьям.

— Вот и хорошо. Так и запишу, а потом вспомню о твоих словах, когда ещё раз захочу угостить…

— Жмот! — буркнул Мишка.

В этот момент к нам подошла Мизуки. Наша японская куноичи выглядела, как всегда, безупречно: ни складочки на форме, волосы собраны в строгую прическу, взгляд ясный. Как будто не орала вчера полночи песни и не распробовала «хреновуху». Она поздоровалась со мной легким поклоном, а затем перевела оценивающий взгляд на Мишкино лицо. Ее глаза на секунду задержались на замазанном фингале.

Морозов, почувствовав внимание девушки, тут же втянул живот и начал сбивчиво рассказывать историю про коварный стол, который напал на него посреди ночи. Мизуки слушала его с непроницаемым лицом. Только в глубине темных глаз плясали ироничные искорки.

Когда Мишка закончил жалкие оправдания, она покивала и посоветовала:

— Морозов-сан, в таких слуцаях оцень холосо помогает прилозить лёд. Или цто-нибудь холодное. Это снимет отёк.

— О! Точно! Сейчас как раз пойду искать в столовую лёд, может, кухарки дадут… — обрадовался Мишка поводу сменить тему.

Ядрёна медь, ну что за идиот!

— Задним умом дело не поправишь, — процитировал я старую поговорку. — Мишаня, ты же сам маг льда! Ты же сам можешь сделать ледышку любой формы и температуры!

— Ну да, ну да, — пробурчал он себе под нос, отворачиваясь.

И по его тону было ясно: «Как будто я сам не догадался и всю дорогу до Академии не держал кусок льда у лица!».

Я лишь отмахнулся.

— Ладно, герой битвы со столовой мебелью. Переживай свое поражение в гордом одиночестве. А у нас сейчас какой предмет первым стоит?

Мишка сверился с расписанием в телефоне:

— «Опасные земли: Флора и фауна». Вячеслав Сильвестрович Михотов ведет. И он не любит ждать.

— Тогда идем, — кивнул я. — А то не хочется выслушивать нотации.

Мы направились по гудящим коридорам Императорской Академии. Студенты расступались перед нами. Мой новый статус Дружинника уже был известен всем. Слухи разлетались быстрее лесных пожаров. Многие аристократы провожали меня уважительными, а кто-то и откровенно завистливыми взглядами. Я же шел вперед и приветливо улыбался.

Аудитория профессора Михотова представляла собой просторный амфитеатр. Парты спускались полукругом к кафедре. На возвышении стоял чистый стол, без обычных бумаг. Явно будет представление…

Мы заняли привычные места в среднем ряду. Я скинул сумку, Мишка плюхнулся рядом, прижимая к глазу созданный кусок льда, а Мизуки села по левую руку от меня, бесшумно достав тетрадь и ручку.

Прозвенел звонок. Двери аудитории закрылись, и гул голосов сам собой стих.

Вячеслав Сильвестрович Михотов, сухой, поджарый мужчина с пронзительным взглядом и шрамом, пересекающим лоб, встал за кафедру. Судя по его загадочному взгляду, сегодня на паре нас явно ждал сюрприз.

— Господа адепты, перед началом нашего занятия прошу обратить внимание на нашего нового адепта, — громко произнес Михотов.

Дверь в аудиторию снова открылась. И кто бы вы думали вышел к доске?

В сопровождении хмурого Глеба Долгополого, в аудиторию вошла Ефросинья Степановна Преображенская! Та самая рыжеволосая красавица из караоке-бара «Ночной соловей».

Сегодня на ней не было того вызывающего изумрудного платья. Она была одета в строгую женскую форму Академии: темно-синяя юбка ниже колен, приталенный пиджак с золотыми пуговицами и белоснежная блузка. Но даже эта строгая одежда не могла скрыть ее потрясающую фигуру. Медные волосы заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Зеленые глаза спокойно озирали аудиторию.