— Феликс, ты с сегодняшнего дня днём работаешь в приёмной, — сказал я. — Саня к вечеру прикрутит тебе жёрдочку в углу у окна. Легенда прежняя, птица. Сидишь и смотришь за залом, как обыкновенная сова. Ни лозунга, ни единого замечания клиентам.

— Легенда мне знакома, — Феликс вытянулся. — Задачу принимаю. Прошу уточнить два момента. Моргать разрешается? И допускается ли уханье?

— Моргать можно. Ухать по обстановке и не чаще раза в час.

— А мне что делать? — спросила Нюша со стула.

Жевать она перестала ещё на слове «следить» и с тех пор слушала не дыша.

— А тебе быть свинкой, — я почесал её за ухом. — У тебя это сегодня получилось лучше всех, надзор лично кормил тебя кексом.

Оставался последний свидетель. Я прошёл в конец коридора, зашёл в кладовку и закрыл за собой дверь. Здесь пахло сухой штукатуркой и Саниным раствором. Я встал у дальней стены, на то самое место, где ночью стояла Смолина, положил ладонь туда же, куда, по словам Феликса, клала она.

— Вэллор, — позвал я. — Как ты там? Что у тебя да как?

За стеной долго было тихо. Потом там тяжело перевалились с боку на бок, и голос пришёл мне прямо в голову, хриплый со сна и недовольный.

— Что? — сказал Вэллор. — Я спал.

— Прости, что разбудил. Один вопрос, и я уйду. Ночью сюда заходила Смолина. Стояла у твоей стены, минут шесть, и что-то говорила. Она с тобой разговаривала?

— Со мной, кроме вас двоих, переселенцев, никто не разговаривает, — ответил он. — Дайте поспать.

— И ты ничего не слышал?

— Я спал, — повторил Вэллор. — Я расту. Когда я расту, я сплю.

Это была правда. За последний месяц он заметно вытянулся, а драконы в этом возрасте спят помногу и крепко, разбудить их может разве что перфоратор. Врать ему было незачем. Я ему поверил, убрал ладонь со стены и больше ни о чём не спрашивал.

За стеной ещё раз перевалились и затихли. Я вышел из кладовки и вернулся на приём, где меня уже ждала женщина с переноской.

В ночь на пятницу дежурил Денисов. Комендант занёс это в протокол в двадцать один ноль-ноль, когда второй врач запер дверь на оба замка, и с тех пор замечаний к дежурному не имел. Денисов дважды прошёл по стационару с фонариком, проверив в боксе ласку. После второго обхода он ушёл в ординаторскую, где его ждала стопка бумаг. Дверь он прикрыл неплотно. С жерди Феликсу была видна полоска света на полу коридора, время от времени там шуршал лист и щёлкала ручка.

К двери никто не приходил. Зова не было.

Был первый час ночи. Барс спал на пледе в холле, свинья лежала на своей подстилке. Комендант уже собирался отметить в протоколе полное спокойствие, когда под лампой заговорил хамелеон.

— А я бы всё-таки за ней последил, — сказал Паскаль, не открывая глаз. — За Смолиной. Какая-то она подозрительная.

Нюша подняла голову с подстилки.

— Ты что, с ума сошёл? — спросила она шёпотом. — Я же слышала, как Михаил Алексеевич тебе запретил. Я рядом сидела. Он сказал «поэтому нет», и ещё раз сказал «нет», другими словами.

— Вопрос закрыт, — поддержал её Феликс. — Приказ главврача отдан в присутствии личного состава и обсуждению не подлежит. Нарушать порядок нечего. Наблюдение поручено мне, я его веду.

— Ты его ведёшь с жёрдочки в приёмной, — Паскаль открыл один глаз и направил его на коменданта. — Днём. А фотографировала она ночью, к стене ходила ночью и живёт она не в приёмной. Ты сидишь и смотришь, как она моет руки. Много ты высмотришь?

— Объём наблюдения определён приказом, — отрезал Феликс.

— Хорошо. А если она опасна для пет-пункта? Я просто спрашиваю. Мы сегодня избавились от Комаровой. Я всё утро пролежал на шкафу в виде слоя пыли, пока эта женщина ходила подо мной с папкой, и мне хочется теперь пожить спокойно. А спокойно не выходит. По ночам к двери идут чужие звери, никто не знает почему. И тут ещё Смолина снимает секретные бумаги и шепчется со стенкой. Мне одному от этого неуютно?

Отвечать коменданту было нечего, потому что неуютно было и ему. Он промолчал. Нюша встала, подошла к краю подстилки и села, подобрав копытца.

— Я хочу, чтобы у Михаила Алексеевича всё было хорошо, — сказала она. — Он сегодня вышел из ординаторской такой довольный. Я его таким давно не видела.

— Я тоже люблю товарища Покровского, — сурово ответил Феликс. — Это к делу не относится. Екатерина Андреевна своя. Она входит в штат, посвящена в режим объекта и слушает до конца фразы. Прошлой ночью она предлагала мне орех.

— А кого ты любишь больше? — спросил Паскаль. — Смолину или Покровского?

— Михаила, конечно, — сказал Феликс.

Он сказал это сразу, не задумываясь, и сам удивился, как быстро у него вышло. Поправляться на «главврача» было уже поздно.

— Вот и я так же, — Паскаль открыл второй глаз. — Я к ней, между прочим, хорошо отношусь, она мне ни разу не нахамила. Но если мне выбирать между ней и его безопасностью, я выбираю его. Он меня из клетки с мелкой сеткой выпустил, хотя мог сдать.

Комендант молчал. В стационаре стало слышно, как Денисов перевернул лист в ординаторской. Нюша подошла к жерди вплотную и задрала пятачок.

— Феликс, — сказала она. — Мне тут безопасно, хорошо, у меня тут окно и краски. Я не хочу, чтобы стало по-другому, я уже один раз ушла отсюда сама не знаю куда, и мне не понравилось. Давай Паскаль просто проверит. Один раз. Если там всё хорошо, он никому не расскажет, даже нам, и её тайна так и останется тайной. А если нехорошо, мы хотя бы будем знать.

— Ты же сама только что была против, — заметил Феликс.

— Я и сейчас против, — вздохнула Нюша. — Я просто боюсь сильнее.

Феликс переступил по жерди до самого края и обратно. Приказ главврача сомнений не допускал. Безопасность объекта их тоже не допускала и стояла в его уставе первым пунктом, выше довольствия и выше портрета. До этой ночи два эти пункта ни разу не расходились, порядка действий на такой случай у коменданта не было. Он попробовал представить, что сказал бы сам главврач, если бы его врача и его запрет положили перед ним на один стол. Воображаемый главврач посмотрел на коменданта очень устало. Потом комендант представил другое утро, в которое выясняется, что сова всё видела и выбрала дисциплину. Это утро понравилось ему ещё меньше.

— Принимаю решение, — объявил он вполголоса. — Хамелеону разрешается разведка. Условия следующие. Контакт с наблюдаемой исключён. Доклад только мне. При нулевом результате сведения уничтожаются, и разговора этого не было. Ответственность перед главврачом несу я, лично, как старший по гарнизону. Клянись.

— Чем? — уточнил Паскаль.

— Самым дорогим, — комендант выпрямился на жерди.

— Недельным эклером, — сказал Паскаль и приложил лапу к груди.

— Принимается. Приступаешь с утра.

— Утром у неё выходной, — Паскаль зевнул. — В пятницу она сюда не придёт, а где она живёт, я не знаю. В картах адреса врачей не пишут, я смотрел.

Комендант подумал.

— Тогда с субботы, — сказал он.

Про пятницу рассказывать почти нечего. Запись с девяти, пара швов и хозяйка, уверенная, что её зверь линяет от сглаза. Смолина отдыхала по графику. Феликс отработал первую смену на жёрдочке в приёмной и выдержал даже мальчика лет пяти, спросившего у мамы на весь холл, настоящая ли сова. Сова медленно моргнула. Мальчик остался доволен, а вечером комендант потребовал занести в протокол, что провокация отражена без применения голоса.

После обеда приехали за Мшистым. Двое в форменных куртках надзора показали Любе предписание с подписью Серебряникова, Саня вынес им его в переноске, выстланной пледом. Я расписался в акте передачи и проверил, что рубец в нём упомянут. Мшистый смотрел на меня сквозь решётку и жевал. У нас он научился есть при людях, и я решил считать это итогом лечения.

Пятница пролетела. Зато субботнее утро началось со звонка.

Телефон лежал на тумбочке. Я нашарил его, не открывая глаз, и поднёс к уху уже после того, как сказал «да».