Такую ошибку я находил через неделю, листая карты от нечего делать, и дальше начиналось то, что все называли разбором, а на деле было поркой. И следующую такую ошибку от меня прятали до последнего.

— Спасибо, что сказали сами, — сказал я.

Денисов поднял голову.

— И это не вежливость, — продолжил я. — Это по существу. Если бы я нашёл это через неделю сам, разговор был бы другой, и не потому, что ошибка стала бы хуже. Потому что к ошибке добавилось бы то, что вы её знали и молчали.

— Понятно, — сказала Смолина.

— Теперь два решения, — сказал я. — Первое общее. С сегодняшнего дня любая карта, написанная после полуночи, на следующий день сверяется вторым человеком на свежую голову. Кто писал, тот не сверяет. Кирилл, оформи это как порядок и повесь у картотеки.

— Оформлю, — отозвался Денисов.

— И запиши туда причину, — сказал я. — Не «в связи с выявленным нарушением», а нормальными словами, ночью ошибаются все, включая тех, кто не ошибается днём.

— Так и запишу, — сказал он.

— Второе персональное, — сказал я и повернулся к Смолиной. — Екатерина Андреевна, работать в ночь после суток на ногах вы больше не будете.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Это не обсуждается. Вы в понедельник приехали в четыре утра после шести часов сна, отработали до шести, дальше весь день и с вечера заступили на ночное дежурство. Карта, которую мы сейчас держим в руках, написана в шестом часу утра на исходе этих суток.

— Я справлялась, — настояла она.

— Вы справились со всем, кроме одной цифры, — сказал я. — И цифра эта была в назначении. Вы сами мне говорили, что комиссия смотрит не на то, как человек работает в хороший день.

Смолина молчала.

— Принято, — сказала она.

— В график ставлю вас через две ночи после дневной смены, не раньше, — сказал я. — И если вы просыпаетесь в три и не можете заснуть, вы не едете сюда. Вы читаете книгу.

— Я попробую, — сказала Смолина.

— Попробуйте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич…

— Я знаю, что вы сейчас скажете.

— Тогда я скажу коротко, — сказала она. — Вы не спали больше суток. Сегодня в девять вечера вы уезжаете домой, и ночное дежурство беру я, потому что к субботе нам нужен главный врач, а не то, что от него осталось.

Возразить мне было нечего, и это было самое неприятное.

— В девять, — сказал я.

Дверь ординаторской распахнулась.

— Михал Алексеич! — крикнула Любовь Степановна из коридора. — Первая смотровая! Приехали без записи, у них проглотили!

— Что проглотили? — спросил я.

— Та кто их разберёт! — сказала Люба. — Они там оба белые стоят, парень с девушкой. Говорят, срочно.

Я снял куртку и надел халат.

— Иду, — сказал я.

В смотровой стояли двое.

Ему было лет двадцать семь, ей примерно столько же, и оба они были на той стадии паники, когда человек не садится на стул, даже если ему предлагают.

На столе стояла переноска.

— Здравствуйте, — сказал я. — Рассказывайте.

— Он сожрал коробочку, — сказал парень.

— Какую коробочку? — спросил я.

— Маленькую, — сказал он. — Бархатную. Она под подушкой лежала.

Я перевёл взгляд с него на девушку.

Девушка стояла у стены, смотрела строго на переноску и на лице у неё было выражение человека, который изо всех сил не понимает, о чём идёт речь.

— Боже, — сказала она. — Он отравится.

— Как зовут зверя? — спросил я.

— Кекс, — сказала девушка. — Эфирный корсак, три года. Я Вера. Это Никита.

— Открывайте, — сказал я.

Из переноски вышел корсак. Мелкий, рыжий, с огромными ушами и с той степенью самодовольства, которая бывает у зверя, только что сделавшего что-то запрещённое и пока не пойманного.

Чувствовал он себя прекрасно.

— Когда он это съел? — спросил я.

— Сегодня ночью, — сказал Никита. — Часа в четыре, наверное. Я утром встал, а подушка сдвинута и… и всё.

— Что всё? — спросил я.

— И коробочки нет, — сказал он с отчаянием.

— А коробочка сама где? — спросил я.

— Он её выплюнул, — сказал Никита. — Коробочка на полу, пустая. А содержимое… содержимого нет.

— Господи, — сказала Вера в стену. — Он проглотил что-то из коробочки.

Я взял корсака на стол и начал осмотр.

Слизистые розовые, влажные. Дыхание чистое. Сердце ровное, восемьдесят четыре. Температура нормальная. Живот при пальпации мягкий, безболезненный, зверь при нажатии не поджимается и не рычит.

Пальпировал я его от рёбер вниз, слой за слоем, и на середине тонкого отдела нашёл.

Небольшое, твёрдое, круглое.

Оно свободно смещалось под пальцами, перекатывалось и не давало ни малейшей болезненности, по размеру оно было примерно такое, какое я и ожидал.

— Так, — сказал я.

Оба перестали дышать.

— Кольцо, — сказал я.

— Он умрёт? — спросил Никита.

— Он объелся, — сказал я. — Ему ничего не сделается.

— Как ничего? Он проглотил металл!

Я положил руку корсаку на бок и стал объяснять, потому что паника у хозяев лечится только этим.

— Разбираем, — сказал я. — Первое, предмет гладкий. Кольцо это замкнутый обод без острых краёв и без зацепов. Оно не режет стенку кишки и не цепляется за складки.

— А если там камень? — спросил он.

— Камень был? — спросил я.

Никита посмотрел на Веру и обратно.

— Был, — сказал он тихо. — Небольшой.

— В оправе или накладной? — спросил я.

— В оправе. Утопленный.

— Тогда всё в порядке, — сказал я. — Утопленный камень в оправе не выступает, зацепиться ему нечем. Второе, размер. Оно у него в тонком отделе, оно там свободно двигается, значит, просвет проходит спокойно. Третье и главное, зверь себя хорошо чувствует. Живот мягкий, боли нет, рвоты не было, аппетит есть.

— И что теперь? — спросила Вера.

— Вазелиновое масло, — сказал я. — По чайной ложке три раза, сегодня и завтра. Клетчатка в корм, обычная еда, много воды. Выйдет само в течение суток, скорее всего, к утру.

Никита схватился за спинку стула.

— К утру, — повторил он.

— Да, — подтвердил я.

— Мне не подходит к утру, — сказал Никита.

Я поднял голову.

— Почему? — спросил я.

Он открыл рот, посмотрел на Веру и закрыл его.

— У меня вечером бронь, — сказал он наконец. — В восемь. Я её месяц назад делал.

— Бронь где? — спросил я.

— В ресторане.

Вера очень внимательно рассматривала плакат с эфирными меридианами на стене.

— Достаньте сейчас, — сказал Никита. — Пожалуйста. Я заплачу втройне, я всё оплачу, только достаньте.

— Каким образом? — спросил я.

— Ну… операция? Или чем-нибудь его… чтобы быстрее?

Вот здесь я перестал говорить мягко, потому что дальше начиналось место, где это вредит.

— Никита, — сказал я. — Слушайте меня внимательно. Полостная операция у здорового зверя это общий наркоз, разрез брюшной стенки, вскрытие кишки, шов на кишке, брюшине и на коже. Это две недели восстановления, риск расхождения шва, перитонита и риск того, что он не проснётся, потому что наркоз никогда не бывает нулевым.

— Я понимаю, но…

— Вы не понимаете, — сказал я. — Я предлагаю вам это представить. Через три часа он лежит на столе, у него вскрыт живот, и всё это потому, что у вас в восемь бронь.

Никита замолчал.

— Я не режу живот здоровому зверю, — сказал я. — И не даю ему наркоз ради того, чтобы вы успели к брони в ресторане. Ни за тройную цену, ни за какую.

— А слабительное? — спросил он.

— Слабительное при инородном теле в кишечнике опасно, — сказал я. — Оно ускоряет продвижение, а при ускорении твёрдый предмет может встать поперёк. Именно так здоровые звери попадают на операционный стол, и именно поэтому мы даём вазелиновое масло, которое ничего не гонит и только смазывает.

Никита сел на стул.

— То есть до завтра, — сказал он.

— До завтра, — сказал я. — И вот что. Кольцо целое, оно выйдет целым, и никакого вреда ему не будет. Промоете, отнесёте в ювелирный на чистку, там это делают за час.