— Вчера был другой день.

— Нет, — отрезала она и поставила против котлет галочку.

Паскаль развернулся к окну и стал тёмно-зелёным.

Олеся отложила телефон и посмотрела на вытяжку.

Феликс сидел там с самого утра. На «стресс требует глюкозы» он открыл клюв, и Олеся успела приготовиться к докладу про нарушение режима питания личным составом. Клюв закрылся молча.

— Что такое, Феликс?

Он не ответил.

Она подождала. Уже знала, что молчание у него бывает двух видов, и это было второе, при котором лучше не торопить.

Феликс слетел на стол.

Сел он на дальний конец, боком, так, что смотрел в окно, а не на неё, и стал перебирать когтями по клеёнке.

— Я не всегда себя контролирую, — сказал он.

Голос у него был не тот, каким он объявляет пункты. Слова он подбирал по одному, с долгими паузами, и на второй паузе Олеся поняла, что говорить об этом ему трудно и что он всё равно скажет.

— Вчера я это понял. Мне сказали, и я согласился. А потом я сидел и думал, почему так вышло, и до утра не придумал.

— И сейчас придумал?

— Сейчас придумал. Вы все хрупкие.

Олеся молчала.

— Я это вижу каждый день, — сказал Феликс. — С антресоли видно всё. Михаил ходит в бытовку к людям, которые бьют его по лицу. Ксюша берёт голыми руками то, что кусается, и удивляется, когда её кусают. Саня лезет вперёд всех и только потом думает. Ночью в клинике только дежурный и я.

Он замолчал и повернул голову к окну.

— Я боюсь, что если я перестану смотреть, — сказал комендант. — Пыль, розетки, замки, кто где стоит и кто куда пошёл. Если я перестану, кто-нибудь ошибётся один раз. И его не станет.

Чайник давно выключился сам.

— Я умею только придерживаться устава, — сказал Феликс. — А больше я ничего не умею. Летаю я плохо, вы это вчера слышали. Драться я не умею. Это единственное, чем я могу — вас держать.

Олеся встала.

Она включила чайник заново, дождалась, пока он вскипит, и налила две чашки. Одну поставила себе, вторую рядом с совой, хотя сова чай не пьёт и оба это знали.

Феликс посмотрел на чашку. А потом выразительно посмотрел на Олесю. С благодарностью, за то что его считают за человека.

Потом она села ближе.

— Я помню клетку, — сказал Феликс, глядя на чашку. — Меня оставили у двери клиники под покрывалом. Я сидел в темноте и не знал, кто откроет. Мог открыть кто угодно.

— Открыл Михаил, — подсказала Олеся.

— Да. С тех пор я слежу, чтобы у него всегда было кому открыть.

Олеся положила ладонь ему на спину и один раз погладила по перьям. Феликс не отодвинулся.

— Я тебя поняла. И Михаил понял, поэтому он вчера не кричал. Он вообще редко кричит, а на тебя не кричал ни разу.

— Он говорил тихо, — поник комендант. — Это было хуже.

— Он со мной так же говорил. Я притащила с помойки эфирного суслика и напоила его молоком из холодильника. Стояла и радовалась, что он пьёт.

— И что?

— И Михаил посмотрел на пакет и очень тихо объяснил мне, что коровье молоко у эфирных грызунов кристаллизуется внутри и что с каждой минутой ему хуже. Вот этим самым голосом.

Феликс отвернулся от окна.

— А дальше?

— А дальше он вымыл руки и полтора часа доставал это из суслика эндоскопом, — сказала Олеся. — И ни разу мне про молоко не напомнил. Ни в тот вечер, ни через месяц.

Феликс молча перебрал когтями по клеёнке.

— Теперь послушай меня, — сказала Олеся. — Есть вещи, на которые ты повлиять не можешь. Совсем. Их много, и они будут случаться, сколько бы ты ни смотрел.

Комендант не отвечал.

— Если ты будешь ловить каждую, — сказала она, — ты оттолкнёшь тех, кого держишь. Вчера ты сделал первый шаг в эту сторону, и тебя остановили. В следующий раз может никто не остановить.

— Тогда что мне делать?

— Довериться. Это тоже работа старшего, она тяжелее твоей. Иногда старший тот, кто отпускает. Ты не можешь стелить солому везде, Феликс. Никто не может.

Он долго думал.

Паскаль ничего не сказал, и это было самое удивительное, что произошло на кухне за это утро.

— Ты хорошая, Олеся, — сказал наконец Феликс. — Михаил выбрал правильного командира гарнизона.

Олеся засмеялась.

Он не стал её поправлять, что смешного тут ничего нет.

— Я всё слышал, — сказал Паскаль со стула.

Все посмотрели на него.

— В протокол не внесу, — заявил хамелеон.

Стол в ординаторской раздвинули в час.

Люба принесла борщ из дома в трёхлитровой кастрюле, Ксюша нарезала хлеб, а Петрович поднялся из лаборатории с банкой, в которой у него было что-то своё, тёмное и с укропом.

Нюша за стол при госте сесть не могла.

Люба поставила ей миску на пол у двери. Свинка подошла, встала перед миской и стала есть.

Гадицкий смотрел на это, забыв про ложку.

— Она и правда в-воспитанная, — заключил он.

— Очень, — подтвердила Люба.

Ксюша уронила вилку.

Гадицкий доел половину тарелки, вытер руки и достал из папки лист с вопросами.

— Вкуснота какая! Извините, что за едой. У м-меня на всё три часа, и я не успею иначе.

— Спрашивайте.

— Первый вопрос, — сказал он и повёл пальцем по строке. — Разрыв сети на контуры. С чего вы начали? Что было первым случаем?

Я положил ложку.

Вопрос был хороший, но он был опасный ровно настолько, насколько я сам захочу на него ответить.

— Первый раз я это сделал, потому что другого выхода не было, — сказал я. — Зверь уходил, времени на размышления не оставалось, и я сделал то, что показалось единственным осмысленным. Оно сработало. Дальше я год проверял, повторяется ли, и на каких случаях повторяется, а на каких нет.

— А зверь? — спросил Гадицкий. — К-какой вид?

— Мелкий. Больше я вам про него не скажу, там частная жизнь владельца.

— П-понял, — сказал он и записал.

Всё сказанное было правдой, и по этой правде нельзя было никуда проехать.

Он развернул на столе второй лист.

— Тогда в-второй. Таблица Дронова по стволам. Вот эта часть закрытая, я её вам показываю под своё слово.

Смолина отставила чашку и наклонилась над листом.

Я смотрел туда же. Таблица была разбита по числу стволов от одного до пяти, и в третьей колонке стояли цифры, которых я в открытых источниках никогда не видел.

— У вас пороговое значение для трёхствольного ниже, чем для двухствольного, — уточнила Смолина. — Это опечатка или так и есть?

— Так и есть, — сказал Гадицкий.

— Трёхствольный держит нагрузку хуже, потому что при трёх стволах появляется средний, а он работает на сжатие с обеих сторон. У двухствольного такой геометрии нет, там нагрузка делится пополам и всё. Порог падает почти на четверть, это считали на семистах животных.

Ксюша перестала жевать и посмотрела на него, опустила глаза в тарелку, и по её лицу было понятно, что она это заметила.

— И ещё вопрос, — сказал Гадицкий, не поднимая головы от листа. — Сколько у вас приёмов в месяц?

— Около четырёхсот. Из них с эфирными Ядрами примерно две трети.

Он посчитал что-то на полях.

— Тогда вы один за год дадите мне больше, чем питомник Гольдмана за три, — сказал он. — У них там сплошь породистые и дорогие, контингент однообразный. А к вам с улицы идут все подряд.

За стеной загудело.

Титан во сне перевалился на другой бок, плитка в холле отдала гулом, и стол подпрыгнул. Чай выплеснулся из трёх чашек сразу, а банка Петровича проехала сантиметра три и остановилась.

Все замерли, всерьёз, с ложками в руках.

— И вот из этого, — говорил Гадицкий, глядя в свой лист, — следует, что у трёхствольных нельзя брать средний порог по группе. Их надо считать отдельно.

Он поднял голову.

— А чего вы все замерли? — спросил он.

— Та чай горячий, — отмахнулась Люба.

Тряска пола от зверя четвёртого уровня была для него нормой, и удивляло его сейчас только то, что она удивила нас.

Петрович доел первым.