Айлин смотрела на него, и слезы наконец потекли по ее щекам — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу.

— Я так боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что она вернется и заберет тебя. Боюсь, что я останусь одна. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймешь, что ошибся.

— Не ошибусь.

— Откуда ты знаешь?

Он помолчал. Потом сказал — медленно, тщательно подбирая слова, потому что для него каждое слово было тяжелым, как камень:

— Я видел много смертей. Я видел, как люди умирают за золото, за землю, за пустые обещания. Я видел, как предают те, кому верил. Я думал, что во мне не осталось ничего, кроме злости и желания выжить. А потом пришел сюда. Увидел тебя. И понял, что могу не просто выживать — могу жить. По-настоящему. С тобой.

Айлин шагнула вперед и уткнулась лицом в его грудь. Его руки сомкнулись вокруг нее — осторожно, почти невесомо, как будто он боялся, что она исчезнет.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она в его рубаху.

— Не потеряешь. — Он поцеловал ее в макушку. — Я здесь. И никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она стояла в его объятиях, чувствуя, как бьется его сердце — тяжело, часто, как у зверя, который впервые не бежит от опасности, а позволяет себя погладить. Ее щека касалась его груди, и сквозь ткань рубахи она ощущала тепло — жаркое, живое, такое надежное.

— Гром, — прошептала она, не поднимая головы.

— Мм? — отозвался он, и его голос прозвучал где-то над нею, глубокий, вибрирующий.

— Ты дрожишь.

Он замер. И правда — его руки, огромные, сильные, которые без труда управлялись с топором и поднимали бревна, дрожали. Мелко, почти незаметно, но она чувствовала эту дрожь каждой клеточкой своего тела.

— Я никогда... — начал он и запнулся. — Я никогда не делал этого. Не с... не с той, кто... кто имеет значение.

Айлин медленно подняла голову.

Луна стояла высоко, заливая ручей серебряным светом, и в этом свете лицо Грома казалось вырезанным из камня — грубые черты, тяжелая челюсть, шрам, пересекающий бровь. Но глаза... в его темных глазах сейчас не было ни суровости, ни боли. Только что-то робкое, почти испуганное, как у мальчишки, который впервые взял девушку за руку и боится сделать что-то не так.

— Я тоже никогда, — сказала она тихо.

Он смотрел на нее долго, очень долго. Вода журчала у их ног, где-то вдалеке кричала ночная птица.

— Айлин, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего, что у нее перехватило дыхание.

Он наклонился.

Медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто он боялся спугнуть ее, боялся, что это сон, который рассыплется от резкого движения. Его дыхание коснулось ее щеки — теплое, чуть шершавое, с горьковатым привкусом лесного дыма и хвои.

Айлин замерла.

Она чувствовала, как близко его губы — в миллиметре от ее, как он колеблется, как ищет в ее глазах разрешения.

Он коснулся ее губ.

Робко. Осторожно. Как будто пробовал что-то невероятно ценное, хрупкое, что может разбиться от одного неловкого движения. Его губы были сухими, теплыми, и в них не было той грубой силы, которой он привык прокладывать себе путь в этом мире. Была только нежность — такая огромная, что у Айлин защипало в глазах.

Поцелуй длился всего мгновение. Он отстранился, глядя на нее с тревогой, как будто боялся, что сделал что-то не так.

— Айлин... — начал он, но она не дала ему закончить.

Она привстала на цыпочки, обхватила его шею руками, и сама прижалась к его губам.

На этот раз поцелуй был глубже. Не настойчивее — нет, он все еще оставался нежным, почтительным, но в нем появилась та особенная сладость, которая бывает, когда двое наконец перестают бояться и просто чувствуют.

Она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, как у бегуна, добежавшего до финиша. Чувствовала, как его руки скользят по ее спине — неуверенно, словно он боялся причинить боль, сжимали ее плечи, талию, притягивали ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Чувствовала, как бьется его сердце — огромное, горячее, живое — где-то совсем рядом, под ее ладонью.

Гром целовал ее так, будто она была драгоценностью, которую он не смел сжимать слишком сильно, но и не мог отпустить. Его губы скользили по ее губам мягко, неторопливо. В этом поцелуе была нежность. Было обещание. Был целый мир, который они только начинали строить.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Вот это... — выдохнул Гром, и в его голосе слышалось удивление, как будто он только что открыл что-то, чего не знал раньше. — Это было...

— Да, — прошептала Айлин, улыбаясь сквозь слезы. — Это было.

Он прижал ее к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как уходит напряжение из мышц, как он расслабляется — впервые за долгое время.

— Айлин, — сказал он тихо, куда-то в ее макушку.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо.

В лунном свете его темные глаза светились — не отраженным светом, а своим, внутренним, теплым.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Я не умею говорить красиво. Я орк. Я зеленый и страшный. Но я люблю тебя. И буду любить всегда.

Айлин смотрела на него, и слезы снова текли по ее щекам — но теперь это были слезы счастья.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Так сильно, что иногда мне страшно.

— Чего? — спросил он.

— Что это закончится.

— Не закончится, — он поцеловал ее в лоб, в щеку, в кончик носа. — Это только начинается.

Они стояли у ручья, обнявшись, и вода журчала у их ног, и ветер доносил запах вереска, и где-то далеко, в горах, Таэль пела детям колыбельную, и где-то в лесу, в старой сторожке, Лориэль смотрела на луну и плакала в подушку, чтобы никто не слышал.

А они стояли и держались друг за друга, как за единственное, что у них есть.

И этого было достаточно.

Ночь опустилась на Вересковый Лог тяжелая, влажная, пахнущая дождем.

Ингрид сидела у окна в своей комнате и смотрела на луну. Вересковые холмы серебрились в ее свете, поселок спал, и только дозорные изредка перекликались в темноте — коротко, тихо, как птицы перед рассветом.

На столе перед ней лежал лист бумаги.

Чистый, девственно белый, он казался ей сейчас самым страшным врагом. Потому что на нем нужно было написать всего несколько слов. Всего одну фразу. «Отбой. Не нападать».

Она взяла перо. Обмакнула в чернила. Замерла.

Пальцы дрожали. Она не помнила, когда в последний раз ее пальцы дрожали. Может быть, в день свадьбы, когда она стояла перед алтарем и смотрела на мужчину, который никогда ее не полюбит. Может быть, в день смерти мужа, когда она поняла, что осталась одна.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором встали картины последних дней. Финн, приносящий ей цветы каждое утро. Финн, сидящий с ней у ручья и слушающий ее исповедь. Финн, который смотрел на нее так, будто она была не врагом, а... женщиной.

Она думала о Лиане. О том, как та стояла перед ней на крыльце — с огромным животом, с горящими глазами, с непокорными рыжими волосами. И не боялась. Не ненавидела. Только смотрела — и ждала.

Она думала о Мирре, которая варила для нее успокоительный чай, хотя знала, кто она. О Громе, который молча пододвинул ей блюдо с мясом за ужином. О маленькой Элинор, которая спряталась за материнскую юбку, а потом выглянула и улыбнулась.

Они приняли ее. Эту поседелую, уставшую, злую женщину в черном. Приняли не как гостью — как часть своей странной, разношерстной семьи.

Ингрид открыла глаза.

Перо коснулось бумаги.

Она писала медленно, выводя каждую букву, как будто от этого зависела ее жизнь. Или — чужая.

«Отбой. Не нападать. Наемников распустить. Возвращайтесь. Ингрид» .

Она сложила письмо, запечатала воском — тем самым, с оттиском, который когда-то приказала сделать для особых писем. Позвала служанку.