— Зачем ты приехала? — спросила Лиана. — Письмо с картой — это ты? Ты хотела уничтожить нас?

Ингрид поднялась, подошла к окну. За стеклом цвел вереск — лиловый, бескрайний, живой.

— Я хотела, — сказала она тихо. — Я хотела уничтожить тебя. Твой поселок, твою жизнь. Я мечтала об этом все эти годы. Но когда я получила то письмо... когда я прочла, как здесь все устроено... я вдруг поняла, что не хочу.

— Не хочешь?

— Не хочу. — Ингрид повернулась к ней. — Я устала, Лиана. Я устала ненавидеть. Устала бороться. Устала быть одна.

Она подошла ближе, и в ее глазах было что-то, чего Лиана никогда не видела. Не холод, не расчет. Боль.

— Твой отец умер, — сказала Ингрид. — Розалинда уезжает. Берта выходит замуж. Я останусь одна в том огромном доме, где каждый угол напоминает мне о том, как я была зла. И я подумала... может быть, здесь, в этом месте, которое ты построила, я смогу стать другой.

— Ты приехала сюда с наемниками, — Лиана не смягчилась. — Ты хотела напасть.

— Хотела. Но не напала.

— Почему?

Ингрид помолчала. Потом посмотрела в окно — туда, где за домами виднелась фигура молодого эльфа с рыжими волосами. Финн чинил крышу, и солнце золотило его плечи.

— Может быть, я увидела кое-что, чего не ожидала, — сказала она тихо. — Может быть, я поняла, что мир лучше войны. А жизнь лучше смерти.

Лиана смотрела на нее, и в ее груди боролись два чувства. Ненависть, старая, привычная, знакомая. И что-то новое — может быть, жалость.

— Я не верю тебе, — сказала она. — Но я дам тебе шанс. Один. Потому что мой отец любил тебя когда-то.

Она развернулась и вышла, оставив Ингрид у окна.

А на улице уже кипела жизнь. Кайрен собирал отряд, Гром точил топор, Мирра готовила отвары. Все готовились к войне, которая, возможно, уже не случится.

Но никто не знал этого наверняка.

Айлин стояла на крыльце, глядя в лес, где скрылась Лориэль. В ее руке был клочок бумаги — обрывок карты, который она не сожгла. На нем было написано одно слово:

«Прости» .

Айлин сжала бумагу в кулаке, и слезы снова потекли по ее щекам.

— Я прощаю, — прошептала она в пустоту. — Но я никогда не забуду.

Где-то в лесу, на старой тропе, женщина в черном платье шла на юг, унося с собой обещание, которое никто не собирался выполнять. Она не оборачивалась. Она боялась, что, если обернется — не сможет уйти.

А в поселке, среди вересковых холмов, начинался новый день. День, который мог стать последним.

Поселок готовился к обороне с той сосредоточенной яростью, которая бывает у людей, которым не впервой защищать свой дом.

Кэйлем поднял всех на рассвете. Мужчины укрепляли ворота — вкапывали новые столбы, навешивали тяжелые засовы, которых хватило бы, чтобы сдержать десяток вооруженных людей. Женщины таскали воду из ручья, заполняли бочки на случай пожара. Элира с Миррой перебирали травы, сортируя те, что помогут раненным, и те, что могут убить врага.

— Снотворное положи отдельно, — командовала Элира, и голос ее звучал жестче обычного. — Яд — в другую корзину. И не перепутай, ради богов.

Мирра кивала, но руки ее дрожали. Она не боялась за себя — она боялась за сына, которого уже увезли в горы вместе с другими детьми. Маленького, беспомощного, такого хрупкого среди скал и ветра.

Кайрен, заметив ее состояние, подошел, обнял за плечи.

— С ним все будет хорошо, — сказал он. — Там Таэль, там старухи из соседней деревни. Они присмотрят.

— Я знаю, — ответила Мирра, прижимаясь к нему. — Но я все равно боюсь.

— Я тоже. — Он поцеловал ее в макушку. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Лиана командовала, несмотря на беременность. Она ходила по поселку, проверяла укрепления, раздавала указания. Кэйлем то и дело хватал ее за руку, пытаясь увести в дом, но она отмахивалась.

— Я не стеклянная, — говорила она. — И я не буду сидеть в стороне, пока вы тут геройствуете.

— Лиана...

— Кэйлем. — Она посмотрела на него, и в ее глазах была та самая сталь, которую он научился узнавать с первого дня их знакомства. — Я пережила разбойников на перевале, нападение наемников. Я справлюсь. Иди работай.

Он вздохнул и пошел — но то и дело оглядывался, проверяя, все ли с ней в порядке.

Гром и Кайрен готовили засады в лесу. Они уходили затемно, возвращались к полудню, грязные, уставшие, но довольные. Ловушки были расставлены на всех тропах, ведущих к поселку. Ямы с кольями, силки, растяжки — все, что могли придумать бывший наемник и орк, привыкший выживать в дикой природе.

— Если они придут, — сказал Гром, вытирая пот со лба, — они не уйдут.

— Если придут, — поправил Кайрен. — А если нет?

— Тогда мы зря старались.

— Не зря. Лучше всегда быть наготове.

Гром хмыкнул — насколько орк вообще способен хмыкать — и продолжил копать.

Айлин не находила себе места.

Она металась по поселку, пытаясь помочь то там, то здесь, но нигде не могла усидеть дольше минуты. Ее руки дрожали, мысли путались, и каждую свободную секунду она смотрела в лес — туда, где скрылась Лориэль.

Гром пытался поддержать ее. Он приносил ей воду, пододвигал стул, когда она падала от усталости, молча садился рядом, когда она замирала, глядя в одну точку. Но она отталкивала его. Не грубо — просто отстранялась, будто его прикосновения жгли.

— Ты был прав, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на крыльце.

— В чем? — спросил он.

— Она продалась. А я ничего не заметила. Я была слепа. Я думала, что мы подруги, что она любит меня, что она часть семьи. А она...

Айлин замолчала, сжала кулаки.

— Я не заметила, — повторила она. — Я была так занята собой, своими чувствами, своим счастьем, что не увидела, как она страдает. Как она смотрит на тебя. Как ненавидит меня за то, что ты выбрал меня.

— Ты не виновата, — сказал Гром.

— Виновата. — Она подняла на него глаза, и в них была такая боль, что у него перехватило дыхание. — Я всегда была первой. Всегда в центре внимания. Всегда та, кого замечают. А она стояла в тени. И я даже не подумала протянуть ей руку.

— Ты протягивала. Она не взяла.

— Значит, я плохо протягивала.

Гром не знал, что ответить. Он молчал, глядя на нее, и чувствовал, как между ними снова вырастает стена. Та самая, которую они только начали разрушать.

— Айлин, — сказал он тихо. — Ты не можешь спасти всех. Ты не можешь быть ответственной за чужой выбор.

— Могу. — Она встала. — Потому что я — та, кто должна была заметить. Я — та, кто должна была остановить. А я... я ничего не сделала.

Она ушла в дом, оставив Грома одного на крыльце. Он сидел, сжимая кулаки, и смотрел в темнеющее небо.

Он не умел говорить красиво. Не умел подбирать слова, которые лечат. Он умел только быть рядом. Но сейчас этого было мало.

Ингрид в эти дни держалась в стороне.

Она не участвовала в обороне, не предлагала помощь, не мешала. Она просто наблюдала. Сидела у окна в своей комнате, смотрела, как поселок готовится к войне, и молчала.

Берта и Розалинда, наоборот, пытались помочь — вязали бинты, собирали припасы, даже пытались учиться стрелять из лука (у Розалинды получалось плохо, у Берты — еще хуже). Они не понимали, что происходит, но чувствовали: мать задумала что-то, и это «что-то» висело в воздухе, как грозовая туча.

Но Ингрид молчала.

Она не отдавала приказа наемникам. Не писала писем. Не делала ничего.

Она просто смотрела.

И с каждым днем ее взгляд все чаще останавливался на одном и том же месте — там, где рыжий эльф Финн поправлял укрепления, носил бревна, смеялся с Томом, работал от зари до зари.

Он был везде. Ингрид ловила себя на том, что ищет его глазами, когда выходит из дома. Что ждет момента, когда он пройдет мимо. Что замирает, когда слышит его голос.