— И ты все равно...

— Я пришел в Вересковый Лог за тобой, — сказал он. — Не за землей, не за свободой, не за приключениями. За тобой. Потому что без тебя мне все было не в радость.

Лориэль смотрела на него, и слезы снова текли по ее щекам — но теперь это были другие слезы.

— Ты дурак, — прошептала она.

— Возможно, — он улыбнулся — впервые за все время, что она его помнила. — Но я твой дурак. Если ты, конечно, захочешь.

Она не ответила. Но когда он поднялся, чтобы уйти, она схватила его за руку.

— Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста.

Он сел обратно. И остался.

До самого утра они сидели рядом — она, сломленная, уставшая, но живая, и он, молчаливый, верный, любящий. И впервые за долгое время Лориэль не чувствовала себя одинокой.

Утро выдалось хмурым, будто само небо не хотело отпускать Ингрид.

Она стояла у кареты — черной, обитой потертой кожей, запряженной парой гнедых лошадей, — и смотрела на поселок, который за эти недели стал почти родным. Берта и Розалинда уже сидели внутри, поглядывая в окна, перешептываясь, не решаясь позвать мать.

— Госпожа, пора, — сказал кучер, пожилой мужчина в строгом черном сюртуке.

— Знаю, — ответила Ингрид, но не двинулась с места.

Она смотрела на дома. На большой дом Лианы, где по утрам собирались все за длинным столом. На дом Мирры и Кайрена, где на крыльце стояла люлька с младенцем. На амбар, где Гром и Айлин чинили крышу — теперь вдвоем, молчаливые, но такие неразлучные, что даже воздух вокруг них, казалось, светился.

Она смотрела на вересковые холмы, лиловые, бескрайние, живые.

И не могла заставить себя сесть в карету.

— Госпожа? — кучер кашлянул.

— Подожди, — сказала Ингрид.

Она ждала. Сама не зная чего. Может быть, чуда. Может быть, знака. Может быть, того, кто заставит ее остаться.

Финн выбежал из-за амбара, когда карета уже тронулась.

Он не планировал этого. Не готовился. Он просто увидел, как кучер взялся за вожжи, как лошади дернули, и что-то внутри него сломалось.

— Стойте! — закричал он, бросаясь наперерез. — Стойте, ради богов!

Лошади шарахнулись, карета дернулась, кучер выругался, но остановил. Ингрид высунулась в окно, бледная, растерянная.

— Финн? Что случилось?

Он подбежал к дверце, тяжело дыша, и впервые в жизни не знал, что сказать. Он готовился к этому моменту каждую ночь. Репетировал слова, жесты, даже интонацию. А теперь стоял и молчал, как мальчишка, впервые увидевший девушку.

— Финн, — повторила Ингрид, и в голосе ее прозвучало беспокойство. — Ты меня напугал.

— Я люблю вас, — выпалил он.

Тишина повисла над домами. Даже ветер, кажется, замер.

Берта и Розалинда, высунувшиеся из окон, переглянулись. Кучер закашлял и отвернулся. А Финн стоял, сжимая кулаки, и смотрел на Ингрид так, будто от ее ответа зависела его жизнь.

— Ты... что? — прошептала Ингрид.

— Я люблю вас, — повторил он, и теперь слова лились свободнее, без запинки. — Я знаю, что я младше, но лишь по человеческим меркам. Знаю, что вы не верите в такие чувства. Знаю, что я эльф, а вы человек, и что, между нами, пропасть. Но я люблю вас. И не могу представить свою жизнь без вас.

Он перевел дыхание, шагнул ближе.

— Я прошу у ваших дочерей разрешения просить вашей руки. Я буду заботиться о вас. Я буду любить вас. Я буду рядом всегда, что бы ни случилось.

Он повернулся к окну, где сидели Берта и Розалинда.

— Я знаю, что недостоин. Я знаю, что я никто — без земли, без богатства, без титула. Но я обещаю, что сделаю вашу мать счастливой. Если она позволит. Если вы позволите.

Берта смотрела на него широко раскрытыми глазами. Розалинда — с удивлением и какой-то новой, незнакомой мягкостью.

— Мама? — спросила Берта, глядя на Ингрид.

Ингрид стояла, прижав руку к груди, и не могла вымолвить ни слова. Она привыкла к интригам, к расчету, к холодной логике. Но к такому — к этому отчаянному, искреннему, почти мальчишескому признанию — она не привыкла.

— Я... — начала она и запнулась.

— Не отвечайте сейчас, — быстро сказал Финн. — Я подожду. Я умею ждать. Я эльф.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, растерянной.

— Но... может быть... может быть, вы останетесь? Не в южном поместье, не там, где вам было плохо. Здесь. С нами. Со мной.

Ингрид смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы.

— Я не знаю, как быть другой, — прошептала она.

— А вы не будьте другой, — ответил он. — Будьте собой. Я полюбил вас не за идеальную маску. Я полюбил вас за ту, кто сидит у ручья и смотрит на звезды. За ту, кто боится темноты. За ту, кто носит траур по годам, которых не было.

Она шагнула к нему. Один шаг. Второй.

— Ты сумасшедший, — сказала она.

— Это мы уже обсуждали.

— Я старая. Я злая. Я хотела убить то, что вам всем дорого.

— Было дело. — Он улыбнулся. — Но вы не старая. И не злая. Просто уставшая.

Она остановилась в двух шагах от него.

— А если я не смогу? Если я останусь и... испорчу все?

— Тогда мы будем чинить вместе, — сказал он.

Из кареты вылезла Берта. Она подошла к матери, взяла ее за руку.

— Мама, — сказала она тихо. — Ты заслуживаешь счастья. Мы с Розалиндой уже взрослые. У нас своя жизнь. А ты... ты всю жизнь была одна. Даже когда отец был жив, ты была одна.

— Берта...

— Останься, — сказала Розалинда, вылезая следом. — Мы не будем тебя осуждать. Мы хотим, чтобы ты была счастлива.

Ингрид смотрела на дочерей. На их взрослые, серьезные лица. На их глаза — такие разные, но такие родные.

— Вы правда не против? — спросила она.

— Правда, — ответила Берта.

— Мы хотим, чтобы у тебя был свой дом, — добавила Розалинда. — Настоящий. Где тебя любят.

Ингрид повернулась к Лиане, которая стояла на крыльце большого дома, опершись на руку Кэйлема. Лиана смотрела на эту сцену молча, не вмешиваясь, но ее зеленые глаза были влажными.

— Лиана, — позвала Ингрид.

Та медленно спустилась с крыльца, подошла.

— Я не прошу прощения, — сказала Ингрид. — Я знаю, что не заслужила его. Но я прошу... позволения остаться. Не как враг. Как... — она запнулась, подбирая слово. — Как гостья. Которая, может быть, однажды станет своей.

Лиана смотрела на нее долго, очень долго. В ее голове проносились воспоминания: насмешки, унижения, годы, когда ее травили в собственном доме. Письмо, которое пришло с юга, полное ненависти. План мести, который мог уничтожить все, что она построила.

Но потом она вспомнила другое. Как Ингрид сидела у окна в трауре, и в ее глазах была не злоба, а усталость. Как она взяла на руки маленькую Элинор, когда та заплакала, и не отдала, пока та не успокоилась. Как смотрела на Финна — не с расчетом, а с надеждой.

— Я не против, — сказала Лиана.

Ингрид выдохнула — так, будто не дышала все эти секунды.

— Что? — переспросила она.

— Я не против этого брака, — повторила Лиана. — Если ты останешься. Если будешь жить здесь. Если попробуешь стать... другой. Не для меня — для себя. Я не обещаю, что прощу тебя. Но я обещаю, что попробую понять.

Ингрид закрыла лицо руками.

Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Но плечи ее дрожали, и Берта обняла ее, и Розалинда обняла их обеих, и они стояли так — три женщины в черном, обнявшись посреди площади, — и никто не смеялся, никто не осуждал.

Финн стоял в стороне, сжимая кулаки, и молился всем богам, каких знал.

— Вы остаетесь? — спросил он, когда Ингрид подняла голову.

Она посмотрела на него. В ее глазах не было прежнего льда.

— Остаюсь, — сказала она.

Через месяц на окраине поселка, рядом с домом Лианы, начали строить новый дом. Для Ингрид.

Финн работал от рассвета до заката, не жалея сил. Рубанок в его руках пел, топор звенел, и бревна ложились ровно, одно к одному, как будто сам лес помогал ему строить этот дом. Рядом с ним трудились Сириан и Илтан, Кайрен приносил инструменты, а Гром поднимал тяжести, которые не под силу было сдвинуть троим людям.