— Ты где был? — спросила она, и голос ее дрогнул.

— Там, где меня не видно, — ответил он, не глядя на нее.

— Я не хочу, чтобы тебя не было видно.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты вернулся.

Он помолчал. Потом поднял на нее глаза — темные, усталые, полные той боли, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его.

— Зачем?

Айлин опустилась рядом с ним на колени, взяла его руку — огромную, шершавую, с обломанными ногтями. Он дернулся, но она не отпустила.

— Потому что ты мне нужен, — сказала она. — Потому что без тебя поселок пустеет. Потому что я... — она запнулась, но пересилила себя, — потому что я не могу смотреть, как ты уходишь, и думать, что это я сделала тебе больно.

Он смотрел на нее долго, очень долго. Потом перевел взгляд на их руки.

— Твоя такая маленькая, — сказал он тихо. — А моя — как лопата. Страшная.

— Красивая, — поправила она. — Сильная. Надежная.

— Ты смеешься надо мной.

— Никогда. Я не смеялась, не смеюсь и не буду смеяться. Ты для меня — не орк. Ты — Гром. Просто Гром. И я...

Она не договорила. Потому что он наклонился — медленно, неуклюже, как медведь, который пытается быть нежным, — и коснулся лбом ее лба.

— Прости, — выдохнул он. — Я дурак.

— Дурак, — согласилась она. — Но ты мой дурак.

Они вернулись в поселок вместе, держась за руки, и никто не сказал ни слова. Только Том присвистнул, но Мирра так шлепнула его по затылку, что он присвистнул уже по-другому.

Айлин была счастлива. Целых два дня она летала, не касаясь земли, ловила взгляды Грома, чувствовала, как он рядом, как его рука иногда касается ее спины, как он улыбается — по-своему, криво, через клыки, но улыбается.

Она не заметила, как Лориэль смотрит на них. Не заметила, как та, сидя за ужином, ломает ложку, сжимая ее в кулаке. Не заметила, как подруга уходит в лес, когда все смеются, и возвращается только под утро.

Она была счастлива. И счастье сделало ее слепой.

Карета появилась на рассвете.

Сначала ее заметил Том — он каждое утро бегал к ручью умываться и первым увидел, как из-за холма выползает черная тень. Он примчался в поселок, размахивая руками, и заорал так, что переполошил всех.

— Карета! Там карета! Большая, черная, с гербами!

Кэйлем вышел на крыльцо с луком в руках. Кайрен, спавший чутко, уже был на ногах. Гром, который чинил изгородь, опустил молоток и встал так, чтобы заслонить собой Айлин.

— Кто? — спросила Лиана, выходя следом. Она была бледна, под глазами залегли тени, но держалась прямо.

— Сейчас узнаем, — Кэйлем натянул тетиву, но не поднял лук.

Карета подъехала к воротам и остановилась. Кучер, пожилой мужчина в строгом черном сюртуке, слез с к о зел, открыл дверцу.

Ингрид вышла первой.

Она была в трауре — черное платье до пят, черная шляпка с вуалью, черные перчатки. Но даже в трауре она выглядела величественно. Выпрямив спину, подняв голову, она оглядела поселок так, будто это была ее собственность, которую она пришла инспектировать. За ней вышли Розалинда и Берта — тоже в черном, но их траур был дешевле, и чувствовали они себя неуверенно.

— Лиана, дорогая, — Ингрид распахнула руки, словно собиралась обнять. — Как я рада тебя видеть!

Никто не двинулся с места.

Ингрид опустила руки, но улыбка не сошла с ее лица.

— Не ждали? — спросила она, делая шаг вперед. — Но ты же сама пригласила. Письмо, помнишь? Через торговца?

Лиана шагнула ей навстречу. Кэйлем дернулся, но она положила руку ему на грудь, останавливая.

— Я не отправляла никаких писем, — сказала она ровно.

— Ну как же? — Ингрид притворно удивилась. — «Передайте Розалинде и Берте, что у нас тут завелся новый жених. Очень высокий. И очень зеленый».

Она обвела взглядом поселковых, остановилась на Громе.

— Неужели это он? Орк? Что ж, вкусы у тебя, дорогая, всегда были... специфические.

Гром шагнул вперед, но Айлин схватила его за руку.

— Не надо, — прошептала она.

— Она оскорбляет, — рыкнул он.

— Она хочет, чтобы ты сорвался. Не давай ей этого.

Лиана стояла напротив мачехи, и никто не мог понять, о чем она думает. Ее лицо было непроницаемо, только зеленые глаза горели тем огнем, который Кэйлем знал так хорошо.

— Зачем ты приехала? — спросила Лиана.

— Похороны твоего отца уже давно прошли, — Ингрид вздохнула, и в этом вздохе было столько театральности, что Мирра за спиной Лианы скрипнула зубами. — Ты не приехала, дорогая.

Лиана побледнела, но не отвела взгляда.

— Я не могла приехать.

— Понимаю, — Ингрид кивнула, и в ее голосе мелькнуло что-то, похожее на искренность. — Ты ждешь ребенка. Дорога опасна. Мы все понимаем.

Она повернулась к Розалинде и Берте.

— Девочки, поздоровайтесь с сестрой.

Розалинда сделала шаг вперед, неловко кивнула. Она выглядела старше своих лет, осунувшейся, и в ее глазах не было прежней спеси. Берта, наоборот, смотрела на Лиану с любопытством, почти с восхищением.

— Здравствуй, Лиана, — сказала Берта тихо. — У вас здесь... красиво.

Лиана перевела взгляд с одной сестры на другую. Потом на Ингрид.

— Так зачем вы приехали?

— Погостить, — просто ответила Ингрид. — Твой отец умер, дом опустел, Розалинда уезжает в чужое королевство. Берта выходит замуж. Я подумала... почему бы не провести это время здесь? Вместе. Как семья.

В тишине, которая повисла после этих слов, было слышно, как ветер шевелит вереск.

— Как семья, — повторила Лиана.

— Как семья, — подтвердила Ингрид, и впервые в ее голосе не было насмешки.

Кэйлем шагнул к жене, положил руку ей на плечо.

— Лиана, — сказал он тихо, только для нее, — ты не обязана.

— Я знаю, — ответила она так же тихо.

Она смотрела на Ингрид, на сестер, на карету. Смотрела на свой поселок, на дома, которые они построили, на людей, которые стали ей семьей. И думала об отце, который стоял у окна и не посмел подойти.

— Хорошо, — сказала она. — Оставайтесь.

Финн увидел Ингрид в тот момент, когда она выходила из кареты.

Он стоял в стороне, прислонившись к стене амбара, и наблюдал за происходящим с ленивым любопытством. Он не знал всей истории — он пришел в Вересковый Лог, когда старая вражда уже улеглась. Для него Ингрид была просто именем. Злая мачеха из рассказов Лианы, но злая мачеха из рассказов — это почти сказка. Сказки не бывают настоящими.

А потом она вышла.

И мир перевернулся.

Он не мог объяснить это словами. Не мог сказать, что именно привлекло его взгляд. Ее осанка? Ее лицо, бледное и усталое, но такое живое? Ее глаза — темные, глубокие, в которых плескалось столько боли, сколько он не видел ни у одного человека?

Она была старше. Намного старше. Она была его врагом. Она хотела уничтожить этот поселок, этих людей, его друзей.

Но когда она повернулась и посмотрела в его сторону, Финн почувствовал, как сердце перешло на бешеный стук.

Она смотрела на него? Нет, она смотрела на Грома, оценивала, высмеивала. Но на мгновение их взгляды встретились, и в ее глазах мелькнуло что-то... удивление? Интерес?

Финн отвел глаза первым. Он заставил себя улыбнуться, прислониться к стене небрежнее, чем обычно. Но внутри у него все кипело.

— Что с тобой? — спросил Альдар, подходя.

— Ничего.

— Ты побледнел.

— Солнце печет.

— Солнце только встало.

Финн не ответил. Он смотрел, как Ингрид идет к дому Лианы, как ее черное платье стелется по траве, как она держит спину слишком прямо, как будто боится, что если согнется, то сломается.

Он знал это чувство. Он сам носил его в себе долгие годы.

Ингрид устроилась так, будто всегда здесь жила.