Лето в Вересковом Логе было временем, когда время будто останавливалось.

Солнце вставало рано, золотило вересковые холмы, просачивалось в окна домов, и никто не спешил. Работы хватало — всегда хватало, — но летом она казалась легче, прозрачнее. Воздух пах медом и горькой свежестью, пчелы гудели над цветами, а ручей, бегущий от старого леса к поселку, звенел так звонко, что хотелось разуться и зайти в воду по колено.

Айлин любила это время.

Она выходила из дома рано, когда роса еще не сошла с травы, и шла к восточному склону, где эльфы разбили свой маленький сад. Не сад даже — так, несколько грядок с травами, которые не росли в диком лесу, но напоминали о доме. О том доме, который она покинула три года назад и о котором теперь вспоминала все реже.

— Ты опять не спишь, — раздался сзади голос Таэль.

Айлин обернулась. Подруга стояла на пороге их маленького дома — самого первого из эльфийских домов, срубленного еще в ту зиму, когда они только пришли в эти земли. Таэль зевала, куталась в шаль и смотрела на Айлин с укоризной.

— Спала, — солгала Айлин.

— Врешь. Я видела, как ты уходила на рассвете. Опять к ручью?

— Я люблю смотреть, как солнце встает над водой.

Таэль фыркнула, но спорить не стала. Она знала правду. Каждое утро, уже который месяц, Айлин уходила к ручью не ради рассвета. Она шла туда, где на другом берегу, у старой сосны, Гром чистил оружие.

Орк появлялся там с первыми лучами. Он сидел на корточках, огромный, неуклюжий среди утренней нежности, и водил точильным камнем по лезвию топора. Ритмично, монотонно, как будто это был не просто утренний ритуал, а способ удержать мир в равновесии.

Айлин смотрела на него из-за кустов. Она не пряталась — просто не решалась подойти.

Потому что каждый раз, когда она приближалась, Гром поднимал голову, смотрел на нее своими темными, почти черными глазами — и отворачивался. Не грубо, не резко. Просто опускал взгляд в землю и продолжал точить топор, как будто ее здесь не было.

— Он боится, — сказала как-то Мирра, когда Айлин пришла к ней за советом. — Не тебя. Себя. Своего прошлого. Своей кожи. Всего того, что, как он думает, делает его недостойным тебя.

— Но я не считаю его недостойным! — воскликнула тогда Айлин.

— Знаю, — Мирра улыбнулась грустно. — Но он должен прийти к этому сам.

Айлин ждала. Ждала терпеливо, как умеют только эльфы, но в последнее время терпение начало иссякать.

Потому что Гром не просто отворачивался. Он начал уходить. Все чаще, все дальше. Сначала в лес на день, потом на два. Возвращался уставший, грязный, с дичью, которую складывал в амбар молча, ни на кого не глядя. Айлин пробовала заговорить с ним — он отвечал односложно, не поднимая глаз. Пробовала дотронуться — он отдергивал руку, как будто обжегся.

— Что с ним? — спросила она у Кайрена.

Бывший наемник помолчал, почесал шрам на лице.

— Думает, что ты стыдишься его перед своими, — сказал он наконец. — Видел, как он смотрит на эльфов. Как вы разговариваете между собой. Он не понимает вашего языка. Думает, вы смеетесь над ним.

— Мы не смеемся! — Айлин вспыхнула. — Мы говорим о бытовых вещах, о травах, о погоде...

— Он этого не знает. Он знает только, что вы смеетесь, а он стоит в стороне. И что ты уходишь, когда он подходит.

— Я не ухожу!

— Ты отводишь взгляд. Для него это одно и то же.

Айлин замолчала. В горле застрял ком.

— Я не стыжусь его, — сказала она тихо. — Никогда не стыдилась.

— Знаю, — Кайрен пожал плечами. — Но ты эльфийка. А он орк. Вы говорите на разных языках. И я не про эльфийскую речь.

Она думала об этом весь день. О том, как Гром смотрит на нее, когда думает, что она не видит. О том, как его рука, огромная, шершавая, сжимается в кулак, когда она проходит мимо. О том, как он молчит, когда все смеются за ужином, и только по тому, как он держит ложку — слишком прямо, слишком напряженно, — можно понять, что он слушает. Впитывает каждое слово. Боится пропустить то, что может ранить.

Она решила поговорить с ним сегодня. После завтрака. Схватить за рукав, заставить посмотреть в глаза и сказать: я не стыжусь. Я никогда не стыдилась. Ты для меня — не орк. Ты — Гром. Просто Гром.

Но за завтраком случилось то, что перевернуло все.

Они сидели за длинным столом в большом доме, когда Лиана, разливавшая чай, вдруг замерла с чайником в руках. Ее лицо побледнело, пальцы, сжимавшие ручку, побелели.

— Что? — Кэйлем оказался рядом мгновенно.

— Письмо, — Лиана смотрела на конверт, который держала в другой руке. — От... оттуда.

Она не сказала «от мачехи». Не сказала «из южного поместья». Но все поняли.

Мирра взяла у нее письмо, развернула, пробежала глазами. Ее лицо стало таким же бледным.

— Лиана...

— Читай вслух, — велела та, и голос ее звучал так, будто она готовилась к удару.

Мирра прочла. Коротко, без подробностей: герцог Ричард, отец Лианы, скончался. Упал с лестницы в своем поместье. Похороны через три дня.

Тишина повисла над столом. Кто-то охнул, кто-то перекрестился — Элира, машинально, как делала всегда при дурных вестях. Том замер с ложкой у рта. Кайрен сжал кулак.

Лиана не плакала. Она стояла, глядя в одну точку, и чайник в ее руке медленно остывал.

— Лиана, — Кэйлем осторожно забрал чайник, поставил на стол, взял ее за плечи. — Мы поедем. Я с тобой.

Она подняла на него глаза. Зеленые, яркие, полные боли.

— Нет.

— Лиана...

— Я сказала нет. — Голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я не вернусь в тот дом. Никогда.

— Это твой отец, — мягко сказала Мирра.

— Он сам выбрал, — Лиана выпрямилась, и в ее голосе зазвенела сталь. — Он выбрал ее. Он выбрал остаться в том доме, с ней, зная, что она делает. Он мог уйти. Мог приехать сюда. Я звала его. Я писала ему. Он не ответил ни разу.

Она замолчала.

— Он не приехал, — повторила она тише. — А теперь он умер. И я должна бросить все, ехать через полмира, чтобы посмотреть на ее траурное лицо? Чтобы выслушать, какая я была плохая дочь? Чтобы она снова сказала, что я ни на что не годна?

— Лиана, — Кэйлем обнял ее, прижал к себе. — Никто не заставляет тебя ехать.

— Я не поеду, — сказала она в его грудь. — Я останусь здесь. С нашими детьми. С нашей семьей. Тот дом — не мой. Никогда не был моим.

Она не плакала. Но Айлин видела, как дрожат ее плечи. Видела, как Кэйлем сжимает ее в объятиях, как гладит по рыжим волосам, шепчет что-то тихо, только для нее. Видела, как Мирра вытирает слезы, а Кайрен сжимает ее руку под столом.

И в этот момент, когда все взгляды были прикованы к Лиане, Айлин заметила ее.

Лориэль.

Она сидела в дальнем конце стола, сжавшись, будто старалась стать меньше. Ее лицо было бледным, глаза смотрели куда-то в пустоту, а пальцы теребили край скатерти. Она не смотрела на Лиану. Она смотрела на Грома.

Орк сидел напротив, набычившись, не поднимая головы. Он всегда молчал за общим столом, но сегодня его молчание было тяжелее обычного. Он словно чувствовал чей-то взгляд. И не хотел на него отвечать.

Лориэль смотрела. Смотрела так, как смотрит человек, который давно привык, что его не замечают, и уже не надеется на иное. В ее глазах была тоска. Такая глубокая, что у Айлин перехватило дыхание.

Она хотела что-то сказать, подойти, но в этот момент Лориэль поднялась из-за стола и вышла. Быстро, не оглядываясь, растворилась в солнечном свете за дверью.

Айлин нашла Лориэль в лесу. Не случайно — просто знала, где искать.

Был у них один уголок, на старой поляне, где росли самые первые цветы весной. Лориэль любила это место. Говорила, что здесь земля помнит их предков, даже если сами эльфы забыли дорогу домой.