— Ты бы полегче, — сказал ему как-то Финн.

— Я люблю тяжелую работу, — ответил Гром. — Она помогает не думать.

— О чем?

Гром посмотрел в сторону леса, туда, где Айлин собирала травы.

— О том, что я боюсь.

— Чего?

— Что однажды она поймет, что заслуживает большего, чем орк.

Финн хлопнул его по плечу — насколько мог дотянуться.

— Не поймет, — сказал он. — Она уже выбрала.

Гром не ответил, но в его темных глазах мелькнула надежда.

Ингрид тоже помогала. Она не умела строить, не умела держать молоток, не умела ровно класть бревна. Но она умела заваривать чай, который подавала рабочим каждые два часа. Умела перевязывать мозоли. Умела молчать рядом, когда кто-то уставал и нуждался в тишине.

— Вы изменились, — сказала ей однажды Мирра, когда они сидели на крыльце и смотрели, как растет новый дом.

— Я просто перестала притворяться, — ответила Ингрид.

— Это одно и то же.

Ингрид посмотрела на свои руки — старые, морщинистые, с темными пятнами, которые появляются с годами.

— Я думала, что сила — это когда тебя боятся, — сказала она. — А теперь понимаю, что настоящая сила — это когда тебя любят. Не за богатство, не за власть. Просто так. За то, что ты есть.

— Финн вас любит, — сказала Мирра.

— Знаю. — Ингрид улыбнулась — впервые не криво, не притворно, а тепло, по-настоящему. — И я, кажется, начинаю любить его в ответ.

— Кажется?

— Я еще учусь. Я долго не умела любить. Придется наверстывать.

Они замолчали, глядя на закат.

Лориэль поправлялась медленно, но, верно.

Она уже вставала с постели, уже могла ходить по комнате, уже не задыхалась после короткой прогулки к крыльцу. Но в глазах ее по-прежнему жила боль — глубокая, въевшаяся, как старая рана, которая не заживает до конца.

— Я не могу остаться, — сказала она однажды Айлин.

— Что? — Айлин подняла голову от трав, которые перебирала. — Ты хочешь уйти?

— Я должна. — Лориэль сжала кулаки. — Я предала вас. Я не могу просто вернуться и делать вид, что ничего не случилось.

— Никто не заставляет тебя делать вид.

— Я сама себя заставляю. Я не могу смотреть на вас. На Грома. На тебя. На детей, которых я могла убить. Я не могу... я не заслуживаю быть здесь.

Айлин хотела возразить, но Лориэль подняла руку, останавливая ее.

— Не надо. Я уже решила. В лесу есть старая сторожка. Помнишь? Мы находили ее, когда собирали грибы. Я буду жить там. И буду следить за границами поселка. Добровольно. В наказание себе.

— Это не наказание, — тихо сказала Айлин. — Это побег.

— Может быть. — Лориэль посмотрела на нее. — Но это мой выбор. Единственный правильный, который я могу сделать сейчас.

В дверях появился Сириан. Он слышал их разговор — эльфийский слух не обманешь — и стоял, прислонившись к косяку, молчаливый и неподвижный.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

Лориэль повернулась к нему.

— Зачем?

— Затем, что без тебя мне здесь тоже не место.

— Сириан...

— Я уже говорил. Я пришел в Вересковый Лог за тобой. И останусь с тобой, где бы ты ни была. Даже в лесной сторожке.

Лориэль смотрела на него, и в ее глазах снова стояли слезы.

— Ты не обязан.

— Я ничего не делаю по обязанности, — ответил он. — Я делаю то, что велит мне сердце.

Она шагнула к нему, коснулась его щеки. Он накрыл ее ладонь своей.

— Ты дурак, — прошептала она.

— Знаю, — улыбнулся он.

Лориэль прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, полной трав и воспоминаний.

Айлин тихо вышла, оставив их вдвоем.

Через неделю Лориэль и Сириан ушли в лес.

Они не брали с собой много вещей — только самое необходимое. Травы, инструменты, теплые одеяла. Сторожка оказалась крепкой, сложенной из толстых бревен, с печкой и маленьким окошком, выходящим на восток.

— Здесь хорошо, — сказал Сириан, оглядываясь. — Тихо.

— Здесь одиноко, — ответила Лориэль.

— Нас двое. Значит, не одиноко.

Она посмотрела на него — на его спокойное, сосредоточенное лицо, на его руки, которые уже разбирали старые доски, чтобы починить крыльцо.

— Ты правда хочешь остаться со мной? — спросила она. — Даже после всего?

— Даже после всего, — ответил он.

Они взялись за работу. Чинили крышу, убирали мусор, наводили порядок. К вечеру сторожка преобразилась — в ней пахло деревом и травами, и даже старая печь, которую давно не топили, издала первый робкий треск.

— Первый вечер, — сказал Сириан, когда они сели у огня.

— Первый из многих, — ответила Лориэль.

Она взяла его за руку. Он сжал ее пальцы.

— Ты не жалеешь? — спросила она.

— Ни о чем, что привело меня к тебе, — ответил он.

— Красиво здесь, — сказала Лориэль.

Она улыбнулась — впервые за долгое время не через силу, а легко, почти по-детски. Он заметил это и улыбнулся в ответ. Молчаливый, сдержанный Сириан, которого в поселке называли «каменным», сейчас казался другим — мягче, теплее, ближе.

Лориэль хотела что-то сказать, но вдруг замерла.

— Ты слышишь? — прошептала она.

Сириан уже был на ногах. Его рука легла на нож, висевший у пояса, глаза сузились, вглядываясь в темнеющее за окном пространство.

— Кто-то идет, — сказал он. — Двое.

Лес жил своей жизнью. Ветки хрустели под осторожными шагами, и в очертаниях заката, пробивающегося сквозь кроны, начали проступать две фигуры. Одна — высокая, стройная, с развевающимися на ветру рыжими волосами. Вторая — поменьше, в длинном темном плаще, с седыми прядями, выбивающимися из-под капюшона.

Сириан расслабился, но ножа не убрал.

— Это свои, — сказал он.

Лориэль выглянула из-за его плеча и узнала их.

Ингрид шла первой, тяжело ступая по мокрой после дождя траве. Финн следовал за ней, неся в руках объемистую корзину, из которой торчал край темной ткани.

— Мы к вам, — сказал Финн, когда они подошли к крыльцу. — С гостинцами.

Ингрид остановилась, перевела дыхание. Ей было нелегко — дорога через лес, даже недолгая, давалась с трудом женщине, привыкшей к каретам и мощеным дорогам. Но она держалась прямо, как всегда.

— Можно войти? — спросила она, глядя на Лориэль.

Лориэль колебалась мгновение. Потом кивнула и отступила в сторону, пропуская их внутрь.

— Проходите.

В сторожке стало тесно.

Сириан и Финн переглянулись и без слов поняли друг друга. Финн молча забрал у Ингрид корзину, поставил на стол, а сам вышел на крыльцо, уступая место разговору. Сириан последовал за ним. Двое мужчин сели на ступеньки, глядя в темнеющий лес, и не проронили ни слова. Их дело было — охранять тишину, в которой женщины могли говорить.

Внутри Ингрид разбирала корзину.

— Я принесла мясо, — говорила она, выкладывая на стол аккуратно завернутый сверток. — Копченое, долго хранится. Хлеб — Мирра испекла, сказала, что ты любишь с тмином. И травы для чая. Элира велела передать, что это от кашля и для сна.

Лориэль стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на эту странную картину. Женщина, которая когда-то обещала ей земли и власть, теперь раскладывала перед ней припасы, как заботливая родственница.

— Зачем ты пришла? — спросила Лориэль.

Ингрид замерла. Поставила на стол последний сверток, поправила платье и только потом подняла глаза.

— Я пришла поговорить, — сказала она. — По-настоящему. Не как мачеха, не как хозяйка южного поместья. Как человек, который наделал ошибок и теперь пытается их исправить.

Она подошла к печи, взяла котелок, налила воды, подвесила над огнем. Движения ее были неуверенными, непривычными — она явно не привыкла готовить сама. Но она старалась.

— Садись, — сказала она Лориэль. — Чай скоро будет.