Лориэль села. Не потому, что ей приказали — потому что ноги сами подкосились.

Ингрид села напротив, сложила руки на коленях. В свете огня ее лицо казалось старше, морщины глубже, но глаза — темные, усталые — смотрели без привычной холодности.

— Я жалею, — сказала она.

Лориэль молчала.

— Я жалею обо всем, что произошло. О том, что впутала тебя в это. О том, что обещала то, чего не могла дать. О том, что использовала твою боль, твою обиду, твою любовь... — Ингрид запнулась, сжала кулаки. — Я была слепа. Я думала, что месть — это все. Что если я уничтожу Лиану, уничтожу этот поселок, то стану счастливой.

Она помолчала.

— Я не стала бы. Я поняла это, когда приехала сюда. Когда увидела, как они живут. Как строят дома, как растят детей, как... как прощают.

Лориэль смотрела на нее, и в ее глазах не было ненависти. Только усталость.

— Ты хотела убить их, — сказала она. — И меня сделала соучастницей.

— Да. — Ингрид не отвела взгляда. — Я хотела. И я сделала тебя соучастницей. Это правда. Я не прошу прощения — я знаю, что не заслужила его. Но я пришла сказать, что... что мне жаль. Впервые в жизни мне жаль. Не потому, что меня поймали. Не потому, что я боюсь наказания. А потому, что я увидела, какой может быть жизнь, и поняла, сколько всего разрушила.

Вода в котелке закипела. Ингрид встала, засыпала травы, помешала. Руки ее дрожали.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказала она, не оборачиваясь. — Я прошу тебя... подумать. Когда-нибудь. Не сейчас, не завтра. Когда боль утихнет. Ты нужна им. Айлин по тебе скучает. Таэль спрашивает, когда ты вернешься. Даже Гром сказал мне: «Передай, что она не чужая».

Лориэль сжала край стола.

— Я не могу сейчас, — прошептала она.

— Я знаю. — Ингрид разлила чай, поставила кружку перед Лориэль. — Пей. Это от Элиры. Она сказала, что это для тех, у кого болит душа.

Лориэль взяла кружку, поднесла к губам. Чай был горьковатым, пах лесом и чем-то неуловимо знакомым — детством, может быть, или той жизнью, которая была до предательства.

— Ты изменилась, — сказала она.

— Я пытаюсь, — ответила Ингрид. — Финн помогает. И Лиана. И даже Мирра, которая, кажется, до сих пор не верит, что я не подсыплю яд в ее чай.

Они помолчали.

— Может быть, когда-нибудь, — сказала Лориэль. — Может быть, мы вернемся. Но не сейчас. Я не готова.

— Я понимаю. — Ингрид поднялась. — Я не буду тебя торопить. Живи здесь, сколько нужно. Мы будем приносить еду, травы, вести. Ты не одна. Даже если тебе кажется, что ты одна.

Она поставила кружку, поправила платье, направилась к двери. У порога обернулась.

— Лориэль.

— Что?

— Спасибо, что выслушала. Я знаю, как это трудно.

Она вышла. Финн поднялся с крыльца, подал ей руку, и они ушли в лес, растворяясь в сумерках.

Сириан заглянул в сторожку.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Лориэль. — Кажется, я впервые в жизни слышала, как кто-то просит прощения. По-настоящему.

— И как это?

— Странно. — Она посмотрела на кружку, на остывающий чай, на огонь в печи. — И немного... легче.

Ночь опустилась на лес глубокая, тихая, звездная.

Луна светила в маленькое окошко, серебря пол, и в этом серебре сторожка казалась не убежищем изгоев, а уютным домиком из старых сказок.

Сириан закрыл дверь на засов, затушил лишние свечи, оставив только одну — у изголовья. Огляделся.

Кровать была одна. Старая, деревянная, с прогнувшимися досками и тонким тюфяком, набитым сухой травой. Они переглянулись.

— Я на полу, — сказал Сириан, доставая из угла охапку сена.

— Не надо, — ответила Лориэль.

Он замер.

— Что?

— Не надо на полу, — повторила она. — Кровать большая. Поместимся.

Сириан смотрел на нее, не двигаясь. В его глазах — темных, глубоких — отражался огонь свечи.

— Я не хочу, чтобы ты мерз, — сказала она. — И... — она запнулась, опустила глаза, — я не хочу быть одна. Сегодня. После этого разговора.

Он положил сено обратно в угол. Подошел к кровати, сел на край.

— Ложись, — сказал он. — Я посижу рядом.

— Сириан...

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. Если ты позовешь — я лягу. Если нет — посижу. Решай сама.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом подвинулась к стенке, освобождая место.

— Ложись, — сказала она.

Он лег. Осторожно, стараясь не касаться ее, не нарушать ту хрупкую границу, которую она установила. Но в тесноте старой кровати невозможно было не касаться. Его плечо прижималось к ее плечу, его рука — к ее руке.

Лориэль закрыла глаза. Она чувствовала его тепло — живое, надежное, как земля под ногами. Чувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, в такт ее собственному.

— Сириан, — прошептала она.

— Ммм?

— Ты правда пришел в Вересковый Лог за мной?

— Правда.

— И ждал все это время? Пока я не замечу?

— Ждал.

— А если бы я не заметила никогда?

Он повернул голову, посмотрел на нее. В полутьме его глаза светились и ей казалось, что она видит в них звезды.

— Тогда я ждал бы дальше, — сказал он. — Я эльф. У нас много времени.

Она улыбнулась — сквозь слезы, сквозь боль, сквозь все, что было.

Она не ответила. Она просто придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо, и почувствовала, как его рука осторожно, почти невесомо, легла на ее спину.

Он прижал ее крепче, и они лежали так — двое изгоев в старой сторожке, под звездным небом, в лесу, который когда-то был их домом, а теперь становился домом снова.

Свеча догорела, погрузив комнату в темноту.

— Спокойной ночи, Лориэль, — сказал Сириан.

— Спокойной ночи, — ответила она.

И впервые за долгое время она уснула без кошмаров.

А в поселке, в новом доме, который еще пах свежей древесиной, Ингрид сидела у окна и смотрела на луну. Финн сидел рядом, держал ее за руку.

— Ты как? — спросил он.

— Устала, — ответила она. — Но... хорошо. Впервые за много лет — хорошо.

— Она простила тебя?

— Не знаю. — Ингрид покачала головой. — Но она выслушала. Это уже много.

Финн поцеловал ее в висок.

— Ты молодец, — сказал он.

— Я только учусь, — ответила она.

Огонь трещал, за окном шумел лес, а в новом доме, который достраивали к зиме, Ингрид писала письма дочерям.

«Розалинда, ты пишешь, что счастлива. Я рада. Твой муж — хороший человек, я это поняла, когда вы приезжали. Береги его. И себя. Жду в гости, когда родится внук.

Берта, твоя свадьба — через совсем скоро. Я приехать не смогу — дорога дальняя, а я уже не молода. Но я буду с вами сердцем. И дом, который мы строим, всегда будет открыт для тебя и твоего мужа.

Я остаюсь здесь. В Вересковом Логе. В доме, который строят для меня люди, которых я когда-то хотела уничтожить. Судьба — странная штука. Она дает шанс даже тем, кто его не заслужил.

Я попробую им воспользоваться.

Ваша мать, которая учится быть другой» .

Она запечатала письма, положила на стол, рядом с букетом луговых цветов.

Идея пришла Лиане в тот вечер, когда она сидела на крыльце и смотрела, как солнце садится за вересковые холмы.

Берта прислала письмо — короткое, скомканное, пахнущее духами: «Мы с Эдгаром хотели бы обвенчаться там, где ты нашла своё счастье. Если ты не против. Если мы не чужие. Твоя сестра, которая хочет стать тебе ближе» .

Лиана перечитала письмо трижды. Потом подняла глаза на Кэйлема, который сидел рядом и чинил детскую игрушку.

— Берта хочет венчаться здесь, — сказала она.

— Здесь? — Кэйлем поднял бровь. — В Вересковом Логе?

— Она пишет, что хочет быть ближе.