Сегодня она сидела на поваленном стволе, обхватив колени руками, и смотрела в землю. Плечи ее вздрагивали.

— Лориэль, — тихо позвала Айлин.

Та дернулась, вытерла лицо рукавом.

— Не подходи, — голос ее был глухим, чужим. — Пожалуйста.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты плачешь.

— Я не плачу. — Лориэль подняла голову, и Айлин увидела, что ее глаза красные, опухшие. — У меня аллергия на цветение.

Айлин села рядом. Не близко, не навязчиво — просто села, сложила руки на коленях.

— Я не уйду, — сказала она.

— Упрямая, как всегда.

— Это у нас семейное.

Они помолчали. В лесу было тихо — только ветер шумел в кронах, только где-то далеко стучал дятел.

— Ты заметила, как она на него смотрит? — спросила Лориэль вдруг.

— Кто? На кого?

— Лиана. На Кэйлема. Как будто он — единственный свет в ее жизни.

Айлин не знала, что ответить.

— Я тоже так хочу, — Лориэль усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у Айлин защемило сердце. — Хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так. Как будто я — целый мир.

— Лориэль...

— Не надо. — Та встала, отряхнула платье. — Я знаю, что ты скажешь. Что он не для меня. Что он занят. Что я должна забыть.

— Я не собиралась этого говорить.

— А что ты собиралась? Что ты вообще можешь сказать? У тебя есть орк. У тебя есть все. А у меня... — голос ее дрогнул, — у меня ничего.

Она ушла быстро, не оглядываясь. Айлин осталась сидеть на поваленном стволе, глядя на пустую поляну, и чувствовала, как внутри разрастается тяжесть.

Вернувшись в поселок, она нашла Грома у амбара.

Он складывал дрова — ровно, аккуратно, с той сосредоточенной яростью, которая появлялась у него, когда он хотел забыть о чем-то. Поленница росла быстро, но Айлин видела, что он не замечает ее. Видит сквозь.

— Гром.

Он не обернулся.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Говори.

Она подошла ближе. Остановилась в двух шагах — на том расстоянии, которое он всегда выдерживал между ними.

— Почему ты уходишь?

— Охота.

— Ты уходишь каждый день. Возвращаешься поздно. Не смотришь на меня.

Он замер. Рука с поленом застыла в воздухе.

— Гром...

— Там, — он кивнул куда-то в сторону леса, где эльфы строили свои дома, — твои сородичи. Они говорят на своем языке. Они смеются. Я не понимаю их. Я не понимаю, смеются они надо мной или над чем-то другим.

— Они не смеются над тобой.

— Я этого не знаю. — Он опустил полено, повернулся к ней. В его темных глазах была боль. — Я ничего не знаю. Я здесь чужой. Всегда был чужим. И ты...

— Что я?

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом отвел глаза.

— Ты тоже отводишь взгляд, когда я рядом.

— Я не отвожу!

— Отводишь. — Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Я видел. Ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. А когда я подхожу — ты смотришь в землю. Как будто я... как будто я что-то такое, на что нельзя смотреть.

— Гром, нет...

— Не надо. — Он поднял руку, останавливая ее. — Я все понимаю. Я зеленый, страшный, у меня клыки торчат. Я не эльф. Я не человек. Я даже не гном. Я никто. И ты...

Он не договорил. Развернулся и ушел в лес, тяжело ступая, не оглядываясь.

Айлин осталась стоять у амбара, глядя ему вслед. В горле стоял ком, глаза щипало, но она не плакала. Она просто стояла и смотрела, как он исчезает в сумерках, унося с собой ту теплоту, которая еще недавно казалась такой близкой.

Ночью никто не спал.

Лиана сидела у окна, глядя на луну. Кэйлем молча сидел рядом, держа ее за руку. Мирра и Кайрен остались в большом доме — никто не хотел расходиться после такой вести. Том возился у печи, грел чайник, хотя чай уже остыл трижды. Элира перебирала травы, но руки ее дрожали.

Айлин вышла на крыльцо. Ночь была теплой, звездной, вереск пах особенно сильно. Она присела на ступеньку, обхватила колени руками.

— Не спится?

Она подняла голову. Финн, молодой эльф, с которым они пришли в эти земли, стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Не могу.

— Я тоже, — он сел рядом. — Странный день.

— Странный.

Они помолчали.

— Гром ушел в лес, — сказал Финн. — Я видел.

— Знаю.

— Ты не пойдешь за ним?

— Он не хочет, чтобы я шла.

Финн посмотрел на нее. В его светлых глазах мелькнуло что-то понимающее.

— Ты знаешь, почему он злится?

— Думает, что я стыжусь его.

— А ты?

— Нет. Никогда.

— Скажи ему это.

— Я пыталась. Он не слушает.

Финн вздохнул, откинулся на ступеньки.

— Мы все здесь чужие, — сказал он тихо. — Я, ты, Гром, Лиана, Мирра. Все, кто пришел в эти земли. Мы все сбежали от чего-то. От прошлого, от себя, от тех, кто нас не понял. И теперь мы здесь. И боимся, что нас снова не поймут.

Айлин молчала.

— Гром боится, что ты увидишь в нем только орка. А ты боишься, что он не увидит в тебе ту, кто готова его принять. Вы оба боитесь. И от этого становитесь дальше.

— Что же делать? — спросила она.

— Не знаю, — Финн улыбнулся грустно. — Если бы я знал, как заставить кого-то перестать бояться, я бы уже давно применил это на себе.

Они сидели на крыльце, глядя на звезды, и тишина вокруг была такой густой, что, казалось, ее можно было потрогать руками.

А где-то в лесу, на старой тропе, метнулась тень. Кто-то, кто знал, где лежат травяные запасы, кто-то, кто не боялся темноты, скользнул к амбару, открыл дверь, вошел внутрь.

Утром Элира обнаружит пропажу. Самые ценные настои, те, что готовились на заказ для южных купцов, исчезли. А на земле перед амбаром останутся следы. Глубокие, тяжелые, ведущие к лесу. И обрывающиеся у старого тракта, как будто тот, кто их оставил, просто растворился в воздухе.

Но пока никто этого не знал.

Пока вереск цвел, луна сияла, а в поселке, который казался таким мирным, только начинала вызревать буря.

Айлин поднялась, стряхнула с платья невидимые пылинки.

— Я завтра поговорю с ним, — сказала она. — Скажу все, что думаю. Пусть слушает, пусть нет.

— Скажи, — Финн кивнул. — Хуже не будет.

Она улыбнулась ему и пошла к своему дому, чувствуя, как в груди разгорается что-то новое. Решимость. Или отчаяние.

Она не знала, что завтра будет поздно.

Она не знала, что Гром, ушедший в лес, найдет там не только одиночество.

И она не знала, что человек, который крался к амбару в эту ночь, уже видел ее лицо и запомнил его.

Но это будет завтра.

Месяц после известия о смерти герцога тянулся медленно, как патока в зимний холод.

Лиана почти не спала. Она сидела у окна по ночам, глядя на луну, и Кэйлем сидел рядом, не задавая вопросов, не пытаясь утешить. Просто был рядом. Иногда она говорила. Рассказывала об отце — о том, каким он был до Ингрид, до того, как сдался. О том, как в детстве носил ее на плечах по саду, показывая, где вишня созрела, а где еще зеленая. О том, как в день отъезда в Вересковый Лог он стоял у окна и не посмел подойти.

— Я ненавидела его за это, — шептала она в темноту. — За то, что не защитил. За то, что смотрел, как она меня травит, и молчал. А теперь...

— Теперь ты жалеешь, что не простила, — закончил Кэйлем.

— Я не знаю, смогла бы простить. Но я могла бы попытаться.

Он обнимал ее, и она засыпала у него на плече, чтобы проснуться на рассвете снова — с тем же грузом на сердце.

Мирра носила ей успокоительные отвары, но Лиана отмахивалась. Элира ворчала, что беременной нельзя так убиваться, но Лиана только качала головой. Горе не уходило от трав. Оно сидело в ней, тяжелое, глухое, как камень, и она не знала, как его вытолкнуть.

Гром после той ночи долго не возвращался. Айлин ждала его утром, потом днем, потом снова ночью. На третий день она нашла его в лесу, у старого дуба. Он сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел в небо.