— Отправь с первым рассветом. На юг.

Служанка кивнула и исчезла в темноте.

Ингрид осталась одна. Она сидела у окна, глядя на луну, и чувствовала, как с плеч медленно сползает тяжесть, которую она носила годами.

Облегчение. Чистое, светлое, почти болезненное.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, примет ли Лиана ее после всего. Не знала, сможет ли она сама стать той, кем хочет ее видеть Финн.

Но впервые за много лет она хотела попробовать.

Рассвет только начинал золотить верхушки деревьев, когда Сириан и Илтан ушли в дозор.

Они шли по старой тропе, той самой, что вела к южному тракту, и молчали. Утренний лес был тих — птицы еще не проснулись, ветер не шевелил листву, и даже ручей, всегда звонкий и болтливый, сегодня журчал едва слышно, будто тоже ждал чего-то.

Сириан шел первым. Он был старшим из эльфов, пришедших в Вересковый Лог, — молчаливый, сосредоточенный, с глазами цвета зимнего неба. За ним, чуть отстав, двигался Илтан — более молодой, более порывистый, то и дело оглядывающийся по сторонам.

— Тихо сегодня, — сказал Илтан.

— Слишком, — ответил Сириан.

Они прошли еще с полмили, когда Сириан вдруг поднял руку, останавливая спутника.

— Слышишь?

Илтан замер, прислушался.

Сначала ничего. Потом — слабый, почти неразличимый стон. Кто-то звал на помощь. Или не звал — просто плакал, беззвучно, как раненый зверь.

— Там, — Сириан свернул с тропы в густые заросли орешника.

Они нашли ее у старого дуба — того самого, под которым когда-то собирали первые подснежники.

Лориэль лежала на земле, скорчившись, в грязи и собственной крови. Ее одежда была разорвана, лицо осунулось, губы потрескались. Она бредила — шептала что-то неразборчивое, звала кого-то, плакала.

Рядом с ней валялась пустая фляга и клочок бумаги, на котором кто-то грубой рукой нацарапал: «Ты нам больше не нужна».

Илтан опустился на колени, осторожно коснулся ее лба. Кожа горела.

— Жива, — сказал он. — Но очень плоха.

Сириан уже снимал с себя плащ, укутывая дрожащее тело Лориэль.

— Неси ее. Я прикрою.

Он поднял ее на руки — легкую, почти невесомую, такую хрупкую, что казалось, она рассыплется от одного неосторожного движения. Лориэль открыла глаза — мутные, ничего не видящие — и прошептала:

— Простите... простите меня...

— Молчи, — сказал Сириан, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме спокойствия. — Молчи. Мы отнесем тебя домой.

Они пошли обратно — быстро, насколько позволяла осторожность. Илтан шел впереди, раздвигая ветки, Сириан нес Лориэль, чувствуя, как она дрожит в его руках, как бьется ее сердце — слабо, неровно, но еще живет.

В поселке их заметили сразу. Том, который чистил лук на крыльце, побежал к большому дому с криком: «Нашли! Ее нашли! Жива!»

Айлин выскочила первой.

Она увидела Лориэль — бледную, грязную, почти мертвую — и ноги ее подкосились. Гром подхватил ее за локоть, удержал.

— Она жива, — сказал он. — Смотри. Она жива.

Мирра и Элира уже бежали к ним с травами и чистыми тряпками.

— В дом! — скомандовала Элира. — Быстро! Кладите ее на кровать, осторожно, ради богов!

Лориэль бредила три дня.

Она металась на постели, звала кого-то, плакала, просила прощения. Иногда она кричала — резко, пронзительно, так, что Айлин, сидевшая у ее изголовья, вскакивала и прижимала ее к себе, успокаивая, как маленького ребенка.

— Тш-ш-ш, — шептала она. — Ты дома. Ты в безопасности.

— Нет дома, — бредила Лориэль. — Нет дома. Я предала всех. Я никуда не вернусь.

— Вернешься. Мы здесь. Мы ждем.

Мирра меняла повязки, поила отварами, шептала заговоры, которые знала только она и Элира. Старая травница не отходила от постели, щупала пульс, заглядывала в глаза, проверяла, не поднялась ли температура выше опасной черты.

— Крепкая, — сказала она на второй день. — Эльфы живучие. Выживет.

— Выживет? — переспросила Айлин, и голос ее дрогнул.

— Если захочет. А захочет — спроси у нее.

На третий день Лориэль открыла глаза.

Мутные, ничего не понимающие, они медленно сфокусировались на лице Айлин, склонившейся над ней.

— Айлин? — прошептала она. — Это... это не сон?

— Нет, — Айлин сжала ее руку. — Ты дома. Ты в безопасности.

Лориэль попыталась приподняться, но сил не хватило. Она упала обратно на подушки и заплакала — тихо, безнадежно, как плачут люди, которые потеряли все и только сейчас поняли это.

— Я не хотела, — прошептала она сквозь слезы. — Я думала... я думала, она отдаст мне земли. Думала, эльфы будут главными. Думала, я наконец стану первой... хоть в чем-то... А она просто... использовала меня. Взяла карту, выслушала, пообещала... и бросила. Как ненужную вещь.

Айлин молчала. В горле стоял ком, глаза щипало, но она держалась.

— Они пришли ночью, — продолжала Лориэль. — Наемники. Сказали, что Ингрид передумала, что я им больше не нужна. Забрали карту, забрали мои вещи... и ушли. А меня оставили. В лесу. Умирать.

— Лориэль...

— Я знаю, что не заслуживаю прощения. — Она повернула голову, посмотрела на Айлин покрасневшими, опухшими глазами. — Я знаю, что предала вас. Предала всех. Тебя, Грома, Таэль, детей... Но я так хотела быть нужной. Хотя бы кому-то.

Айлин не выдержала. Она наклонилась, обняла подругу, прижала к себе.

— Ты нужна, — сказала она. — Ты всегда была нужна. Ты просто не замечала.

Лориэль плакала у нее на плече, и Айлин плакала вместе с ней. Обе — о том, что потеряли, и о том, что еще можно вернуть.

Лориэль поправлялась медленно.

Первые дни она почти не вставала с постели — только пила отвары, ела бульон, который приносила Мирра, и смотрела в потолок. Она ни с кем не разговаривала, ни на кого не смотрела. Просто лежала и думала.

Сириан приходил к ней каждый день.

Он не задавал вопросов, не пытался утешить, не говорил банальных фраз. Он просто сидел рядом — на стуле у кровати, молчаливый, неподвижный, как часовой. Иногда он приносил цветы — полевые ромашки, васильки, веточки вереска. Ставил их в кувшин у изголовья и молчал.

— Зачем ты приходишь? — спросила Лориэль однажды, когда силы вернулись к ней настолько, что можно было говорить.

— Ты знаешь, — ответил он.

— Не знаю.

— Знаешь.

Она отвернулась к стене.

— Я предательница, — сказала она. — Я продала своих. Я недостойна даже того, чтобы на меня смотрели.

— Это не тебе решать, — ответил Сириан.

Он приходил снова и снова. Каждый день. Не пропустил ни одного.

На седьмой день Лориэль не выдержала. Она расплакалась — навзрыд, как ребенок, как тогда, в лесу, когда наемники бросили ее умирать. Сириан не сказал ни слова. Он просто сел на край кровати, взял ее за руку и ждал.

— Почему ты не уходишь? — сквозь рыдания спросила она. — Почему ты не бросишь меня, как они? Я же предала всех! Я предала тебя!

— Ты не предавала меня, — тихо сказал он.

— Потому что ты был для меня никем! — выкрикнула она. — Я не замечала тебя! Я не видела! Ты был просто... просто эльфом из моего клана, который пришел зачем-то в этот поселок. Я даже не помнила твоего имени!

Сириан молчал.

— Почему ты не злишься? — спросила она, вытирая слезы. — Почему не кричишь? Почему не требуешь ответа?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он.

Лориэль замерла.

— Что?

— Я люблю тебя, — повторил он. — С тех самых пор, как мы жили в долине эльфов. Ты тогда собирала цветы на поляне, а я стоял за деревом и смотрел. Ты была такая... светлая. Такая живая. А я был просто одним из многих.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Я не замечала тебя, — прошептала она.

— Я знаю.

— Ты был для меня пустым местом.

— Знаю.