Сильвио, наблюдавший за поединком с безопасного расстояния, изящно прикрыл нос надушенным кружевом.

— Ваша тяга к первобытным забавам, мой варварский друг, когда-нибудь доведет вас до беды, — мелодично произнес неаполитанец. Разведчик указал тростью на багровые дюны, возвышающиеся поодаль. — К тому же, местные ящерицы — отнюдь не единственная диковина сей земли. Зрите.

На гребне песчаного холма, замерев аки изваяния, стояла дюжина диковинных существ. Они походили на гигантских, мускулистых зайцев ростом с рослого мужа, опирающихся на мощные хвосты. Завидев чужаков, существа синхронно, с невероятной легкостью оттолкнулись длинными задними лапами от земли и огромными прыжками растворились в мареве красной пустыни, словно издеваясь над гравитацией.

— Пресвятая Дева! Сие что еще за бесовское отродье⁈ — перекрестился один из арбалетчиков Клиффорда. — Они скачут, аки блохи-переростки!

— Забудьте о зверье, генерал, — холодный, лишенный эмоций глас Виктора Крида разрезал поднявшуюся было панику. Владыка Альбиона подошел к краю берегового откоса. — Выставляйте дозоры. Фаланге окопаться. Я желаю знать, что скрывает сей континент, помимо зубастых ящериц и скачущих тварей.

Покуда армия Либерталии, привыкшая к железной дисциплине, методично возводила временный лагерь, Торстейн предался своему любимому занятию — инвентаризации новых владений.

Счетовод, тихо матерясь сквозь платок, брел по высохшему руслу ручья, брезгливо отпинывая с пути рыжие камни.

— Никакого проку от сей земли, — скулил бывший послушник, обращаясь к самому себе. — Красная пыль да колючки. Даже воды нормальной нет, одна грязь. Куда вождь нас завел? Тут ни золота не намыть, ни пшеницы не посеять… Сущее пекло! Разорение для казны!

В сердцах Торстейн со всей силы пнул торчащий из земли черный, оплавленный булыжник. И тут же с воем схватился за отбитый палец.

— Проклятье на твою голову! — взвизгнул казначей, прихрамывая и сверля ненавистный камень гневным взором сквозь стеклышки.

Однако, приглядевшись, интендант осекся. Черный булыжник, очищенный от пыли ударом сапога, тускло, маслянисто блестел на солнце.

Торстейн забыл про боль. Бывший монах, тяжело дыша, опустился на колени прямо в грязь. Пухлые пальцы судорожно вцепились в камень. Он поскреб его ногтем, затем понюхал, лизнул и, наконец, безумно, истерично расхохотался.

— Антрацит! — истошно возопил счетовод, вскакивая на ноги и размахивая черным куском над головой. — Чистейший уголь! Выходит прямо на поверхность! Матерь Божья, его даже рыть не надо, он сам под ноги лезет!

Внезапная догадка поразила казначея аки молния. Он упал на четвереньки и начал исступленно, голыми руками рыть багровый песок. Спустя пару дюймов его пальцы наткнулись на твердую породу. Торстейн вытащил тяжелый, ржаво-бурый обломок, и его глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит.

— А сие… сие же… — просипел он, не веря собственным рукам.

Министр финансов Пиратской Империи сорвался с места и, позабыв про одышку и зной, помчался к шатру предводителя с такой прытью, словно за ним гнался давешний крокодил.

Виктор Крид в этот миг склонился над раскладным столом, изучая наброски береговой линии. В шатер, сшибая охрану, вломился перепачканный в красной пыли и черной саже Торстейн.

— Вождь! Мой капитан! — задыхаясь, прохрипел счетовод, швыряя на стол перед владыкой Левиафана оба камня. — Сие не песок! Сие не просто пыль!

Казначей благоговейно ткнул дрожащим пальцем в ржаво-бурый обломок.

— Вы знаете, что это такое, господин⁈ Это железная руда! Самая богатая, самая чистая руда, кою я когда-либо зрел! В Швеции за такой породой рудокопы вгрызаются в скалы на сотни саженей вглубь, гибнут под обвалами! А здесь… здесь весь континент из нее состоит! Сия красная земля — это ржавчина! Мы стоим на неисчерпаемом, бесконечном куске железа!

В шатер заглянул мастер Готье, привлеченный воплями Торстейна. Инженер уставился на камни, и его лицо мгновенно преобразилось. Фламандец бросился к столу, схватил кусок угля и чиркнул им по ладони.

— Антрацит… — прошептал Готье, и в его голосе прозвучало истинное религиозное благоговение. — Поверхностное залегание. И руда под ногами. Мой капитан… коли сие правда, нам больше не нужны корабли с сырьем. Мы можем отлить здесь столько пушек, что их хватит дабы вымостить дорогу до самой Луны!

В глазах Виктора Крида не было ни алчной горячки Торстейна, ни фанатичного восторга Готье. Токмо холодный, абсолютный расчет архитектора, коий наконец-то нашел идеальный фундамент для своего вечного творения.

Предводитель медленно взял в руку багровый обломок руды.

— Призрачный материк… — негромко, чеканя слоги, произнес северянин. — Они мнили его бесплодной пустыней. Но сие не пустыня, Торстейн. Сие — колоссальная, сотворенная природой наковальня. И бездонная кладовая в придачу.

Владыка Альбиона вышел из шатра. Раскаленный ветер трепал его темные волосы. Завоеватель взирал на выжженные, бесконечные просторы новой земли уже не как на чужбину, а как на послушную глину, коя ждет прикосновения своего творца.

— Мадагаскар был лишь перевалочным пунктом. Игрушкой для сбора дани, — глас Крида зазвучал громче, созывая вокруг себя полководцев. — Истинная Империя не может вечно полагаться на торгашей. Она должна производить свою мощь сама. Здесь, за Великим рифом, где нас не достанет ни один флот старого мира, мы воздвигнем не просто крепость. Мы построим кузницу мироздания.

Капитан повернулся к своим соратникам.

— Готье. Разворачивай походные кузни. Мне нужны первые литейные печи к концу седмицы. Хальвдан. Твои люди отныне не пехота, а рудокопы. Вгрызайтесь в эту землю. Торстейн, готовь чертежи для паровых шахт.

Северянин сжал кусок железной руды в латной рукавице с такой силой, что острые края впились в металл.

— Левиафан нашел свой дом. И мы перекуем сей дикий, красный край в черный, закованный в сталь монолит, коий переживет все королевства Земли. Терра инкогнита мертва. Да здравствует Истинный Порядок.

Тишина Призрачного материка, хранившая свой первобытный покой на протяжении тысячелетий, была разорвана в клочья оглушительным, дисгармоничным лязгом. Океанский капкан, пробитый математическим гением Готье, изрыгнул из своего чрева не просто эскадру, а исполинский транспортный флот Либерталии. Сотни пузатых каракк и тяжелых коггов, чьи трюмы ранее ломились от награбленного французского серебра, днесь доставили на берега красной пустоши груз куда более ценный и страшный — дешевую рабочую силу.

На багровый песок, тоскливо позвякивая кандалами и слепо щурясь от нещадного южного солнца, нескончаемой вереницей сходили десятки тысяч душ. Пленные немецкие ландскнехты, еще недавно гордо щеголявшие в пестрых камзолах под стенами Висбю, днесь, изможденные и облаченные в грязные лохмотья, покорно тащили на стертых плечах тяжелые кирки. Рядом с ними, низко опустив головы, брели смуглые индусы, захваченные на восточных факториях, и суровые каторжане, вывезенные с британских островов.

Вся эта пестрая, разноязыкая масса плоти под неусыпным надзором закованных в сталь легионов вливалась в гигантский, непрерывно растущий муравейник.

Хальвдан, раздобывший где-то нелепую широкополую шляпу, сплетенную из пальмовых листьев, возвышался на огромном рыжем валуне, аки кровожадный языческий идол. Исландец, презрев свою любимую секиру за неимением достойного супостата, днесь виртуозно и с видимым удовольствием размахивал длинным воловьим бичом.

— Шевелитесь, ржавые гвозди! — жизнерадостно рычал рулевой, оглушительно щелкая бичом над бритыми макушками неповоротливых немцев. — Это вам не на плацу маршировать да девок по трактирам щупать! Тут земля каменная, ее лаской да молитвой не возьмешь! Кто до заката не выдаст норму руды, останется без похлебки и капли воды!

Бывший баварский капитан, чье некогда надменное лицо почернело от въевшейся угольной пыли, злобно сплюнул прямо под ноги надсмотрщику.