Немец побледнел до синевы и судорожно вжался в дубовую спинку кресла, потеряв всякую охоту спорить.

Из темного угла залы, грациозно постукивая тростью, вынырнул Сильвио. Лазутчик лучезарно улыбался, источая ароматы южных благовоний и смертоносного яда.

— Мой неотесанный друг шутит, герр бургомистр, — промурлыкал неаполитанец, вставая за спинкой кресла любекского старшины. — Республика алчет не вашей смерти, а вашего… посильного участия в строительстве нового мира. Мы просто меняем вывеску на вашей лавке.

В этот миг тяжелые створки главных дверей разошлись. Стража вытянулась во фрунт. В залу стремительным, хищным шагом вошел Виктор Крид.

Владыка Левиафана не носил корон. На нем был строгий, лишенный всяческих украшений черный дублет, но от фигуры северянина исходила такая чудовищная, подавляющая аура власти, что ганзейские магнаты инстинктивно вжали головы в плечи.

Завоеватель подошел к столу и бросил на багровое сукно толстый, скрепленный черной сургучной печатью пергамент.

— Ваша паутина порвана, господа, — ледяной глас капитана разнесся по зале, пригвождая побежденных к месту. — Игры в вольные города и союзы закончились. Отныне Балтика — внутреннее озеро Либерталии.

Герр Иоганн из Любека, собрав остатки былой купеческой гордости, осмелился поднять взор на северного демона.

— Вы уничтожили вековой порядок, капитан, — глухо прохрипел старик. — Мы подпишем сию бумагу, ибо ваши пушки не оставили нам выбора. Но помяните мое слово: торговля не терпит оков. Без наших связей, без наших гильдий Север зачахнет. Вы станете властелином мертвого моря.

На губах предводителя Республики заиграла холодная, снисходительная полуулыбка зодчего, взирающего на неразумного смерда.

— Торговля, герр Иоганн, не терпит конкурентов и таможенных застав на каждом перекрестке, — отчеканил владыка Альбиона. — А я дарую вам абсолютную монополию.

Крид оперся ладонями о стол, нависая над посланниками.

— Вы более не будете платить пошлины датским королям в Зунде, ибо датского флота не существует. Вы не станете платить откупные тевтонцам, ибо их кости гниют на дне залива. Вы поднимете над своими нефами черные паруса и станете торговыми факторами Империи. Я вложу в ваши руки наши рынки сбыта на разоренном юге. Вы будете сказочно богаты. Но ровно половина ваших барышей отныне и навеки принадлежит лондонской казне.

Вожак пиратов выпрямился, и в его синих очах вспыхнул огонь фанатичного, прагматичного порядка.

— Вы станете частью механизма. Шестеренками в исполинской машине, коя днесь перемалывает старый мир. Подписывайте трактат. Али проваливайтесь в небытие.

Выбор был очевиден. Тучные бургомистры, один за другим, с трясущимися руками брали гусиное перо и оставляли свои размашистые подписи на пергаменте. Купеческая гордость была окончательно растоптана кованым сапогом индустриального пиратства. Ганзейский союз официально прекратил свое существование, обратившись в покорный, золотоносный придаток Левиафана.

Когда сломленные магнаты, униженно кланяясь, покинули залу, Торстейн радостно взвизгнул, сгребая трактат в свои пухлые объятия.

— Вождь! Сие же реки серебра! Океаны золота! — казначей приплясывал на месте от алчного восторга. — Мы выдоили Атлантику, а днесь взяли за вымя весь Север! Казна треснет! Нам придется строить новые замки токмо для того, дабы хранить монеты!

— Ты молодец, счетовод. Заслужил лишний бочонок бургундского, — хохотнул Хальвдан, дружески хлопая Торстейна по спине так, что тот едва не выплюнул свои стеклышки. — Теперь-то мы можем немного передохнуть? У меня уже от этого ледяного ветра все суставы ноют. Пора бы закатить славный пир!

Но владыка Левиафана не разделял всеобщего ликования. Виктор Крид неторопливо подошел к высокому стрельчатому окну. Дождь хлестал по стеклам, а внизу, в гавани, тяжело покачивались на свинцовых волнах сотни боевых кораблей его необъятной армады.

Сильвио, чье чутье на настроения вожака было острее бритвы, неслышно подошел и встал по левую руку от капитана.

— Вы не удовлетворены, господин? — вкрадчиво поинтересовался неаполитанец. — Балтийский фланг намертво закован в железо. Ни один монарх не посмеет сунуться в эти воды. Мы обезопасили свои верфи и обеспечили бесперебойный приток сырья.

— Море покорно нам, ловец душ, — негромко, но с пугающей силой в голосе ответил завоеватель. — Океан стал нашей крепостью. Французы сломлены, португальцы платят дань, немцы пресмыкаются. Левиафан властвует над водами.

Северянин медленно поднял закованную в сталь десницу и указал на юг. Туда, где за туманной дымкой лежали раздробленные, истекающие кровью междоусобиц земли Священной Римской Империи и богатейшие княжества Континента.

— Но империя, коя прячется за водной гладью, рано или поздно сгниет изнутри от пресыщения, — слова Крида падали тяжело и неумолимо, аки удары кузнечного молота. — Золото не имеет смысла, коли оно не кует новую мощь. Мы заперли их на суше. Мы лишили их торговли. Они ослабли, разрознены и напуганы.

Предводитель Либерталии повернулся к своим верным соратникам. В его взоре разгоралось пламя новой, еще более чудовищной и грандиозной кампании.

— Собирай Генеральный штаб, Сильвио.

Хальвдан, почуяв запах большой крови, радостно оскалился, позабыв об усталости и ноющих суставах.

Стылые ветра Северного моря остались далеко позади. Здесь, у Геркулесовых столбов, где узкий пролив зажимал в тиски бирюзовые воды, солнце палило нещадно, а воздух был густым и липким от крови, пота и сгоревшего пороха.

Гибралтар кипел. Вековая, непримиримая ненависть днесь выплеснулась на морскую гладь во всем своем безобразном, фанатичном великолепии.

С севера в пролив втянулась тяжелая эскадра иберийцев. Неповоротливые, пузатые испанские каракки и португальские галеоны, чьи надстройки возвышались над водой аки плавучие замки, щетинились лесом копий и аркебуз. На их мачтах гордо реяли стяги с католическими крестами. Им навстречу, подобно стае разъяренных ос, вырвались маневренные, хищные галеры мавританских эмиров и берберских пиратов. Сотни рабов надсадно рвали жилы на веслах под свист надсмотрщицких бичей, устремляя корабли с полумесяцами на парусах прямо на христианские твердыни.

Обе стороны сошлись в чудовищной, хаотичной свалке. Затрещали ломаемые весла, с глухим стуком впились в борта абордажные крючья. Воздух разорвали гортанные крики «Аллах акбар!» и исступленные вопли «Santiago!». Иберийцы поливали палубы мавров кипящей смолой, а берберы, зажав в зубах кривые ятаганы, карабкались по канатам, дабы перерезать глотки неверным.

С высоты шканцев исполинского «Левиафана», замершего в миле от сего побоища, за резней наблюдали вожаки Либерталии.

Армада Республики подошла абсолютно бесшумно. Обшитые медью ниже ватерлинии, усовершенствованные когги и фрегаты нового образца не зависели от капризов розы ветров — хитроумная система косых парусов и блоков позволяла им идти почти против ветра.

— Вы токмо полюбуйтесь на сих пылких юношей, — изящно прикрывая рот надушенным батистовым платком, промурлыкал Сильвио. Неаполитанец с ленивым пренебрежением взирал на то, как испанский гранд и мавританский бей с упоением рубят друг друга на горящей палубе. — Они готовы сжечь собственные флотилии и пойти на корм акулам ради того, дабы доказать, чей невидимый бог милосерднее. Какая расточительность.

Хальвдан, скинув тяжелый колет и оставшись в одной холщовой рубахе, радостно скалил зубы, переминаясь с ноги на ногу. Гигантская секира в его руках так и ходила ходуном.

— Знатная потасовка! Воистину знатная! — пробасил рулевой, утирая пот с рыжей бороды. Исландец вопрошающе уставился на предводителя. — Ну что, вождь? К кому примкнем? Испанцы больно спесивы, да и золотишко у них водится… А мавры зело верткие, их бы на абордаж взять — одно удовольствие! Кого на дно пускать будем?

Виктор Крид медленно опустил подзорную трубу. Его лицо, высеченное из холодного северного мрамора, не выражало ни азарта, ни злобы. Владыка Альбиона зрел пред собой не религиозную войну, а досадную пробку на торговом тракте.