Насмешка сработала вернее любого богохульства. Гордыня Ордена была уязвлена до глубины души. Над ледяным полем взревели боевые рога.
Пение псалмов смолкло, сменившись слитным, устрашающим боевым кличем: «Gott mit uns!».
Лавина белых плащей сорвалась с места. Пять тысяч закованных в сталь всадников, выстроившись клином, галопом понеслись по замерзшему заливу прямо на земляные валы пиратского форта. Лед под тяжестью тысяч кованых копыт застонал, затрещал, издавая пугающий, утробный гул, но выдержал. Зрелище летящей в атаку тяжелой рыцарской кавалерии было поистине парализующим. Сила, сметавшая целые армии польских и литовских князей, неотвратимо приближалась.
Но в глазах генерала Либерталии не было ни капли трепета. Ветеран достал из-под тулупа массивные песочные часы и хладнокровно следил за пересыпающимся песком.
— Триста шагов, генерал! — доложил сотник арбалетчиков, судорожно сжимая взведенный самострел.
— Рано. Пусть подойдут вплотную, — ледяным тоном отчеканил Клиффорд. — Лед скользкий, они не могут набрать полную скорость. Их дестриэ вязнут в сугробах.
Двести шагов. Сто пятьдесят. Уже можно было разглядеть обезумевшие от ярости глаза рыцарей сквозь прорези забрал и пену на мордах скакунов.
— Сто шагов! — истошно крикнул сотник.
Англичанин плавно опустил десницу.
— Батарея, огонь! Картечью!
Два десятка пушек рявкнули в унисон, изрыгнув из своих зевов настоящую преисподнюю. Свинцовые пули, обрезки цепей и колотые гвозди ударили в плотный клин крестоносцев с чудовищной, сокрушительной кинетической силой.
Святая вера оказалась бессильна пред португальским порохом.
Передовые ряды тевтонцев просто перестали существовать. Картечь разрывала тяжелые миланские кирасы, аки тонкую бумагу. Кони с распоротыми животами с визгом валились на скользкий лед, сминая под собой закованных в сталь седоков. Те, кто скакал позади, не успевая затормозить, врезались в кровавую кашу из бьющихся в агонии товарищей, ломая ноги скакунам и собственные шеи.
Но и сие было лишь началом катастрофы. Мастер Готье, чей математический гений не ведал пощады, перевел часть тяжелых мортир на стрельбу ядрами прямой наводкой. Но целился фламандец не в людей.
— По льду! Бить им под копыта! — истошно вопил инженер, размахивая запалом.
Тяжелые чугунные сферы врезались в замерзшую гладь Данцигского залива. И без того истонченный от тяжести тысяч рыцарей лед не выдержал точечных артиллерийских ударов. С пугающим, громовым треском, коий был слышен за лигу, белоснежный панцирь залива начал лопаться.
Гигантские ледяные торосы вставали дыбом. Черная, обжигающе холодная вода хлынула наружу. Десятки тяжеловооруженных псов-рыцарей, оглашая воздух дикими, полными первобытного ужаса воплями, начали проваливаться в бездонные полыньи. Тяжелые доспехи, коими они так гордились, днесь стали их смертным приговором, мгновенно утягивая на ледяное дно.
— Драгуны! Залп! — невозмутимо скомандовал Клиффорд, перекрывая вой бойни.
Тучи бронебойных арбалетных болтов ударили по смешавшимся, барахтающимся на растрескавшемся льду остаткам тевтонской конницы. Болты методично пригвождали к месту тех, кто еще пытался развернуть коней и спастись бегством.
Хальвдан, перемахнув через частокол, радостно вломился в гущу сечи. Исландец, не обращая внимания на скользкий лед, играючи уворачивался от вялых выпадов контуженных рыцарей и с размаху опускал свою пудовую секиру на шлемы с черными крестами.
— Где же ваш Бог, белые вороны⁈ — гоготал рулевой, снося голову очередному комтуру вместе с забралом. — Никак оглох на старости лет⁈ А наш порох глухотой не страдает!
Бойня продлилась не более получаса. От могущественной армии Тевтонского ордена, повергавшей в трепет весь Восток, остались лишь багровые лужи на искрошенном льду, черные зияющие полыньи, в коих плавали белые плащи, да сотни истерзанных картечью трупов. Ни один крестоносец не добрался до валов пиратского форта.
На высокой деревянной башне бастиона, небрежно опершись о перила, стоял Виктор Крид. Владыка Левиафана с холодным, отстраненным любопытством взирал на дело рук своих. Рядом с ним, кутаясь в подбитый мехом бархатный плащ, ежился от холода Сильвио.
— Они шли на верную смерть, — тихо произнес лазутчик, с содроганием глядя на кровавое месиво внизу. — Они видели пушки, но всё равно шли. Их фанатизм пугает, господин.
Крид медленно повернул голову к неаполитанцу. В синих очах северянина не было ни капли сочувствия, лишь ледяной расчет.
— Их фанатизм — сие их величайшая слабость, Сильвио, — сухо отчеканил предводитель Республики. — Фанатик предсказуем. Он всегда пойдет напролом, ибо мнит, что за ним стоит высшая сила. А против прямолинейной атаки всегда можно выстроить правильную батарею.
Завоеватель вновь перевел взгляд на усеянный трупами лед Данцигского залива.
— Сегодня мы не просто уничтожили их армию. Мы уничтожили их миф, — жестко произнес владыка Альбиона. — Гордыня креста разбилась о чугун. Молитвы не останавливают картечь, а святая вода не заживляет рваные раны от арбалетных болтов. Когда весть о сей бойне дойдет до их Магистра, он уразумеет, что Небеса отвернулись от Пруссии.
Капитан резко развернулся, направляясь к лестнице.
— Прикажите Клиффорду добить раненых. Нам не нужны пленные фанатики. А затем шлите воронов в Любек и Ригу. Ганза должна узнать, что те, на кого они уповали, пошли на дно. Балтика днесь наша безраздельно. И никто боле не посмеет бросить вызов Левиафану на сих холодных водах.
Великая зала ратуши Висбю, где веками тучные ганзейские магнаты чинно делили барыши от балтийской торговли, днесь изменилась до неузнаваемости. Тонкие фламандские гобелены с пасторальными сценками были безжалостно сорваны. На их месте грубо вбили железные костыли, на коих мрачно покоились трофейные тевтонские щиты с пробитыми картечью черными крестами и скрещенные алебарды морской пехоты.
Вместо запаха розового масла и благовоний в воздухе тяжело висел дух оружейной смазки, сургуча и неистребимого, животного страха.
За длинным столом, покрытым сукном цвета запекшейся крови, понуро сгрудились те, кто еще вчера мнил себя истинными властелинами Севера. Главный бургомистр Любека, старый и грузный герр Иоганн, нервно теребил соболью опушку своего необъятного камзола. Подле него, то и дело отирая пот кружевным платком, трясся градоначальник Гамбурга, а по левую руку хмуро сверлил взглядом столешницу посланник Риги.
Великая Ганза, коя скупала королей и диктовала цены от Новгорода до Лондона, днесь была поставлена на колени. Известие о чудовищной бойне на льду Данцигского залива, где гордость Тевтонского ордена была стерта в порошок за жалкие полчаса, сломило волю купеческих гильдий окончательно. То, что не смогли сделать датские монархи за столетия, Пиратская Республика свершила за одну зиму.
Тишину ратуши нарушал лишь остервенелый, ритмичный стук костяшек. Торстейн, восседая во главе стола, аки ненасытное божество коммерции, деловито подбивал итоги контрибуции.
— Значится так, почтенные кроты, — скрипучим гласом возвестил бывший монах, не отрывая взора от своих гроссбухов. — Контрибуция Любека — двести тысяч полновесных серебряных марок единым платежом. Гамбург раскошелится на сто пятьдесят тысяч и обязуется поставлять по сто бочонков селитры в месяц. Рига… Рига отдаст весь запас пеньки и воска со складов Святого Петра.
Бургомистр Гамбурга глухо застонал, схватившись за сердце.
— Сие есть форменный грабеж! — взвыл торгаш, брызгая слюной. — Вы пускаете нас по миру! Где нам взять столько серебра за одну луну⁈ Мы банкроты!
За спиной Торстейна угрожающе выросла исполинская фигура Хальвдана. Исландец, облаченный в кожаный колет поверх свежей рубахи, лениво ковырял в зубах серебряным стилетом.
— А ты по сусекам поскреби, жиробас, — ласково, но с пугающей хрипотцой пробасил рулевой, наклоняясь над трясущимся немцем. — У вас, барыг, завсегда в подполах кубышки зарыты. Коли серебра не сыщете, так мы натурой возьмем. Головами вашими, к примеру. Говорят, из купеческих черепов славные кубки выходят, ежели их правильно выварить.
