— Олаф из Кальмара, ваша милость… — прошамкал торгаш, выкладывая на сукно тяжелые кожаные кошели. — Везу лес во Фландрию. Как и велено, половина прибыли звонкой монетой — в казну вашей благословенной Республики. Выдайте бумагу, Христом Богом молю, а то ваши патрули меня уже трижды останавливали у самых проливов!

— Обойдешься без бумажек, швед, покуда мы трюмы не досмотрим! — отрезал Торстейн, хищно блеснув стеклышками. — Знаю я вас, ушлых! Наверняка под лесом бочонки с медом припрятал! Эй, досмотрщиков на его лоханку! А серебро покамест пусть тут полежит.

Сильвио, наблюдавший за сей восхитительной бюрократией из кресла у окна, изящно салютовал казначею кубком с вином.

— Ты воистину рожден для сего ремесла, Торстейн, — рассмеялся лазутчик. — Мы накинули удавку на всю Балтику, и они сами несут нам мыло, дабы петля скользила мягче.

В кабинет, чеканя шаг, вошел Виктор Крид. Владыка Левиафана только что вернулся со смотра береговых батарей мастера Готье. Взор северянина был холоден и сосредоточен.

— Суета на море приносит плоды, Сильвио? — вопросил капитан, подходя к растянутой на стене карте, где красными флажками были отмечены перехваченные маршруты.

— Более чем, мой капитан, — неаполитанец грациозно поднялся. — Ганза парализована. Те из них, кто попытался прорваться силой, кормят крабов на дне. А их сюзерены…

Итальянец вынул из рукава свернутый пергамент с сорванной королевской печатью.

— Король Дании Эрик Менвед, пребывая в крайней степени ярости от потери пошлин в Зунде, вознамерился преподать нам урок. Он собрал флотилию из сорока тяжелых боевых галер и отправил их к Готланду, дабы сжечь наши верфи.

Торстейн охнул, едва не подавившись элем, но Крид лишь скупо, ледяно усмехнулся.

— И где же сия грозная армада днесь? — поинтересовался предводитель Республики.

— Они не дошли даже до середины пути, господин, — голос разведчика заструился ядовитым медом. — Генерал Клиффорд перехватил их эскадры у берегов Борнхольма. Датчане мнили, что станут брать нас на абордаж, как деды учили. Но наши когги, пользуясь преимуществом косого паруса, просто расстреляли их неповоротливые корыта с дистанции, на коей их баллисты были бессильны. Клиффорд докладывает, что королевские галеры полыхали так ярко, что ночью было светло аки днем. Мы не потеряли ни единого судна.

Вожак пиратской Империи удовлетворенно кивнул, его закованный в сталь палец скользнул по карте от сожженных датских кораблей к восточным берегам Балтики.

— Монархи Севера слабы. Они воюют деревом и копьями против нашего пороха и математики, — констатировал Крид. — Их время истекло. Ганза сломлена, короли в ужасе. Но паутина не порвана до конца, покуда жив самый опасный и фанатичный паук.

Завоеватель остановил перст на территории, закрашенной белым цветом с черными крестами. Пруссия. Владения Тевтонского ордена.

— Торговцы сдаются, когда видят убыток. Короли отступают, когда теряют армию, — тихо, но веско произнес владыка Левиафана. — Но религиозные фанатики не ведают ни прагматизма, ни страха. Они мнят, что их кресты крепче нашей брони, а молитвы спасут от картечи.

Сильвио понимающе прищурился.

— Магистр Ордена объявил нас еретиками и слугами Сатаны, капитан. Мои агенты доносят, что они стягивают тысячи закованных в сталь конных братьев к побережью Данцига. Они намерены силой прорвать нашу блокаду и сбросить наших мытарей в море.

На губах Виктора Крида заиграла хищная, безжалостная улыбка, от коей веяло могильным холодом грядущей бойни.

— Отлично, — процедил северянин. — Нет ничего более упоительного, чем сокрушать слепую веру ледяным расчетом. Прикажи Клиффорду и Хальвдану готовить полки. Мы нанесем визит вежливости в Пруссию. Посмотрим, насколько горячо горят белые плащи крестоносцев под ударами португальских бомбард.

Купеческие артерии исправно качали золото в казну Левиафана, а Черная десятина стала непреложным, пугающим законом Севера. Но дабы сия монополия стала абсолютной, Пиратской Республике предстояло втоптать в грязь последнюю гордость старого мира — рыцарей креста, чье слепое упрямство вело их прямиком в распахнутую пасть индустриальной смерти.

Студеный, пронизывающий до самых костей зимний ветер с воем носился над бескрайней, скованной льдом гладью Данцигского залива. Суровая прусская зима выстудила землю так, что дыхание мгновенно обращалось в колючий иней на бородах, а железо обжигало голые ладони пуще кипятка.

Для любого иного войска сия ледяная пустошь стала бы непреодолимой преградой, но токмо не для Пиратской Республики. За какие-то три седмицы, вгрызаясь кирками в мерзлый грунт, инженеры мастера Готье воздвигли на побережье приземистый, ощетинившийся частоколом и пушками форт. Сей бастион, нареченный «Северным клыком», наглухо перекрыл выход из устья Вислы, требуя уплаты Черной десятины с каждого судна, идущего из польских земель.

Подобная дерзость привела истинных, полновластных хозяев Пруссии в исступленную, фанатичную ярость. Тевтонский орден, веками выжигавший язычество каленым железом, не стерпел присутствия еретиков на своих священных рубежах.

Днесь на сверкающем льду залива, метрах в пятистах от пиратского форта, выстроилась армия, от одного вида коей у любого континентального монарха подкосились бы колени.

Пять тысяч тяжеловооруженных рыцарей-крестоносцев. Монолитная, закованная в лучшую миланскую и нюрнбергскую сталь стена. Поверх их тяжелых доспехов развевались белоснежные плащи с нашитыми на груди огромными черными крестами. Над рядами псов-рыцарей мерно покачивались сотни копий с вымпелами, а воздух сотрясало глухое, грозное пение латинских псалмов.

С высоты земляного вала форта за сим грандиозным зрелищем невозмутимо наблюдал генерал Клиффорд. Седой английский ветеран кутался в толстый медвежий тулуп, лениво потирая озябшие щеки.

Подле него, нетерпеливо притоптывая пудовыми сапогами по промерзлым доскам настила, высился Хальвдан. Исландец, в отличие от прочих, пренебрег мехами, оставшись в своей вороненой кирасе.

— Клянусь ледяными великанами Йотунхейма, у меня уж сопли в бороде звенят! — прорычал рулевой, выпуская изо рта густые клубы пара. — Долго эти белые вороны будут свои завывания тянуть? Я уж секиру замучился от инея оттирать!

— Терпение, мой кровожадный друг, — сухо отозвался Клиффорд, не отрывая взора от вражеского строя. — Фанатикам надобно довести себя до нужной степени исступления, дабы забыть о страхе. Они истово веруют, что сам Господь отведет наши ядра от их светлых голов.

Из рядов тевтонцев, звеня шпорами, выехал закованный в глухую броню герольд. Подскакав на расстояние полета стрелы, рыцарь привстал на стременах и истошно завопил на ломаном англо-саксонском наречии:

— Именем Великого Магистра и Святой Матери Церкви! Сложите оружие, исчадия Ада! Вы осквернили благословенную землю! Сдайтесь, и ваши нечестивые души будут очищены очистительным костром! Коли же откажетесь — гнев Господень обрушится на вас, и ни один из вас не уйдет от кары!

Хальвдан расхохотался так, что с зубцов форта посыпался снег.

— Эй, мастер Готье! — крикнул берсерк, перегнувшись через бруствер. — Тут какой-то олух в железной банке кострами грозится! Уважь гостя, согрей бедолагу!

Фламандский инженер, суетившийся у батареи короткоствольных пушек на нижнем ярусе, хищно оскалился.

— С превеликим удовольствием! — радостно отозвался Готье. Фламандец поднес тлеющий фитиль к запальному отверстию ближайшей мортиры.

Рык орудия разорвал морозную тишину. Чугунное ядро, пролетев по дуге, с оглушительным треском врезалось в толстый лед залива в десятке ярдов от герольда. Ледяные осколки брызнули во все стороны, аки стеклянная шрапнель. Скакун тевтонца, истошно заржав, встал на дыбы, едва не сбросив своего опешившего седока, и опрометью понесся обратно к своим.

— Передай своему магистру, что Бог днесь благоволит тяжелой артиллерии! — проорал вслед убегающему крестоносцу Клиффорд. Англичанин резко обернулся к замершим шеренгам своих драгун. — Арбалеты на взвод! Ждать моей команды!