— Ты забыл помолиться перед боем, благородный ублюдок, — хриплый, булькающий кровью шепот сопровождается густым красным плевком прямо на полированный нагрудник.

Шаг вперед, насаживаясь на меч еще глубже. Расстояние сокращается вплотную. Руки в кожаных перчатках мертвой хваткой впиваются в вентиляционные щели забрала лорда. Пальцы сжимаются с чудовищной, выламывающей суставы силой. Звериный рывок на себя и резко в сторону.

Железный шлем жалобно скрежещет. Шейные позвонки аристократа лопаются с оглушительным, сухим треском, похожим на лопнувший якорный канат. Голова неестественно запрокидывается на спину. Бездыханное тело в дорогих доспехах кулем валится с седла прямо под копыта беснующегося коня.

Обеими руками взявшись за эфес, застрявший в груди клинок выдергивается с громким, мокрым хлюпаньем. Тяжелый кусок стали небрежно отбрасывается на гальку. Рваная сквозная дыра начинает стремительно зарастать, стягивая края раны. Через пару секунд от смертельного удара остается лишь дымящийся на морозе багровый рубец.

Взгляд осколков синего льда тяжело поднимается на уцелевших всадников и ополчение. Те, кто еще секунду назад жаждал праведной мести, теперь с первобытным ужасом смотрят на окровавленного мертвеца, только что голыми руками сломавшего шею их господину.

Никто не произносит ни слова. Оружие с лязгом сыплется на камни. Остатки воинства лорда разворачиваются и в панике, давя друг друга, бегут прочь по скользкой гальке, подальше от проклятого черного корабля и его демонической команды. Ополчение сломлено. Берег окончательно принадлежит Черному Флоту. Жатва завершена.

Тяжелые, свинцовые тучи окончательно рвутся, окатывая пропитанный кровью берег колючим, ледяным ливнем. Вода смывает с гальки багровые лужи, но не может смыть въевшийся в воздух терпкий запах вспоротых кишок и паленого мяса. Команда «Левиафана», тяжело дыша, молча провожает взглядами спины бегущих англичан.

Даже вышколенные жестокостью верфи абордажники сейчас косятся на фигуру своего вожака с первобытным, суеверным ужасом. Одно дело — шепотом травить у костра байки о бессмертии, и совсем другое — видеть своими глазами, как пробитая насквозь полуторным мечом грудь зарастает плотью за считанные мгновения, выплевывая чужую сталь.

— Чего застыли, псы? — скрежещущий рык перекрывает шум усиливающегося прибоя, мгновенно выводя пиратов из оцепенения. — Ждете, пока они вернутся с подмогой и требушетами? Грузите живой товар и серебро! Живо!

Палуба черного монстра содрогается от топота сотен ног. Рабов, скованных по пятеро толстыми, ржавыми цепями, грубо и деловито заталкивают на скрипящие сходни. Удары древками копий по сгорбленным спинам, скулеж, хруст выбитых зубов. Их загоняют в бездонное брюхо корабля, словно рабочий скот в загон.

В нижних трюмах царит кромешная тьма, густо замешанная на удушливой вони дегтя, немытых тел, мокрой шерсти и животного страха. Людей безжалостно трамбуют на голых, промерзших досках, приковывая кандалы к массивным железным кольцам, вбитым прямо в дубовые шпангоуты. Места оставляют ровно столько, чтобы сидеть, поджав колени. Никаких гамаков, никакой соломы или поблажек.

— Добро пожаловать в преисподнюю, святые отцы, — мрачно скалится Торстейн, с лязгом задвигая тяжелый засов на решетке люка. Визг, проклятия и молитвы пленников тут же тонут во мраке, становясь лишь глухим фоновым шумом для шагающего по палубе экипажа.

Наверху кипит слаженная работа. В просторную, лишенную любых украшений капитанскую каюту с непрерывным звоном сваливаются холщовые мешки. Золотые потиры, инкрустированные рубинами кресты, массивные серебряные оклады и россыпи старинных монет. Все это благочестивое богатство, веками копившееся в монастырских подвалах за счет крестьянского пота, теперь небрежно свалено в углу, как мешки с гнилой репой.

Квартирмейстер, отдуваясь, сбрасывает с плеча последнюю ношу. Гнилая ткань не выдерживает веса, рвется, и по просмоленным доскам со звоном раскатываются крупные сапфиры и изумруды, выдранные из алтаря.

— Добрый улов, шкипер, — Торстейн утирает грязный лоб рукавом, стараясь не смотреть на окровавленную дыру в волчьей шкуре капитана. — Металла хватит, чтобы скупить половину строевого леса в Норвегии. И сотня крепких рабов в придачу. Но… этот клинок. Я же видел, как он прошел насквозь. Дьявольщина…

— Меньше думай о дьяволах, Торстейн, и больше о цифрах, — обветренные губы кривятся в жесткой, хищной усмешке. Широкая ладонь подхватывает с пола тяжелый золотой кубок, оценивающе взвешивая его. — Мои шрамы — не твоя забота. Твоя забота — чтобы это мертвое золото как можно быстрее превратилось в каленые гвозди, кипящую смолу и новые кили. Мы выпотрошили одну церковь, но на юге их тысячи. И каждая набита жиром, который по праву принадлежит Черному Флоту.

Тяжелый сапог брезгливо поддевает откатившийся к двери сапфир, отправляя его в общую кучу.

— Поднимай якорь. И прикажи абордажникам щедро плеснуть масла на амбары и часовни. Пусть этот костер станет отличным маяком для тех идиотов, что рискнут пойти за нами следом.

Спустя четверть часа тяжелые канаты сброшены в воду. Черный исполин нехотя отрывается от разграбленных шотландских берегов. За кормой, прорывая серую пелену ледяного ливня, яростно и жадно полыхает аббатство, окрашивая низкие тучи в апокалиптичные, багровые тона. Очередной кусок старого, погрязшего в чужих налогах мира переварен и превращен в топливо для грядущей империи.

«Левиафан» тяжело кренится под ударом крепчающего штормового ветра. Гигантский черный парус со звоном натягивается на реях, пожирая порывы. Корабль ложится на обратный курс. Впереди — только ревущие свинцовые волны. Там, в царстве базальта и вечного холода, ненасытные кузни ждут свежее серебро, а недостроенные верфи — новую, еще не сломленную кровь. Жатва удалась, но для настоящей Либерталии это лишь капля в море.

Черные, тяжелые валы с утробным ревом разбиваются о просмоленные борта «Левиафана». Корабль, словно вырвавшийся из бездны морской дьявол, прошибает стену колючего шторма и с первобытным триумфом вваливается в родную бухту. Базальтовый берег Исландии встречает свой первый флагман не белым безмолвием, а густым, маслянистым дымом десятков кузнечных печей. Остров коптит низкое свинцовое небо, оглашая окрестности мерным, оглушающим перезвоном молотов. Ледяная кузница работает без остановок, пожирая человеческие силы и выплевывая железные скобы.

Тяжелые якорные цепи с визгом уходят в воду. С глухим, отдающимся в груди стуком на промерзший камень падают широкие сходни.

Торстейн, обветренный, пропахший солью и чужой кровью, с победным рыком скидывает на берег первый холщовый мешок. Гнилая ткань не выдерживает веса, и по черному базальту со звоном рассыпаются золотые потиры, смятые серебряные оклады и инкрустированные рубинами кресты.

— А ну, шевелите поршнями, морские крысы! — надрывается квартирмейстер, щедро раздавая пинки замешкавшимся абордажникам. — Выгружайте божью благодать! Шкипер, ты только глянь! Верфь-то разрослась! Вон там, правее, бабы новые стапеля заложили, а кузня дымит так, что в самой преисподней завидуют! Аж душа радуется!

— Душа радуется, когда трюмы звенят золотом, а не пустыми надеждами, Торстейн, — ровный, лишенный суеты голос легко гасит излишний восторг, хотя взгляд ледяных глаз с прагматичным удовлетворением отмечает масштаб проделанной на берегу работы. — Выгребайте добычу до последней медной бляшки. Команда должна видеть, ради чего грызла глотки английскому ополчению.

Вслед за золотом из темного, провонявшего нечистотами, страхом и рвотой брюха корабля начинают вытягивать живой товар. Сотня изможденных, кашляющих от резкого морозного воздуха шотландцев и английских монахов, спотыкаясь, бредет по сходням. Звон тяжелых ржавых кандалов сливается со стуком плотницких топоров на берегу.

Пленники, судорожно кутаясь в изодранные рясы и лохмотья, щурятся от слепящего света раскаленных горнов и в первобытном ужасе озираются по сторонам. Вместо божьего суда они попали в рукотворный, грязный ад. Почерневшие от копоти калеки тянут неподъемные волокуши с бревнами, женщины с маниакальным остервенением варят кипящую смолу, а над всем этим висит тяжелый, удушливый запах серы, дегтя и паленого мяса.