Анатомия экономического удушения работала абсолютно безупречно. Пиратская республика даже не пыталась разбить себе лоб о толстые стены нормандских фортификаций. Завоеватели просто отсекли Дублин от остального мира. Партизаны предали огню посевы на западе, а Черный Флот наглухо закупорил морские пути с востока.

Старый лорд прикрыл веки, прекрасно понимая, что пробил их последний час. Оставить твердыню — значит навсегда и безвозвратно сдать Ирландию на милость супостата. Но остаться в запертом городе означало бесславно издохнуть от глада или быть растерзанными собственной обезумевшей чернью. Великая английская экспансия захлебывалась в крови и грязи, методично задушенная ледяными руками невидимого кукловода. Лев оказался надежно заперт в тесной клетке, и воздух в ней стремительно подходил к концу.

Узкая, гибельная теснина в горах Уиклоу, что лежала к югу от Дублина, издревле пользовалась дурной славой среди честного люда, но днесь ей суждено было стать последней надеждой для английской казны. Лорд-наместник Фицджеральд, окончательно уразумев неизбежность падения своей твердыни, пошел на шаг отчаянный и безумный. Под покровом безлунной ночи из задыхающегося от глада града тайно выступил тяжело вооруженный обоз.

Три крытые железом телеги, доверху набитые королевским златом и серебром, надсадно скрипели осями в окружении сотни отборных рыцарей — истинного цвета английской знати, закованной в глухие кольчуги и глухие топфхельмы. Сии мужи направлялись к Уэксфорду, чая нанять там быстроходные нефы и прорвать дьявольскую блокаду.

Предводитель Либерталии поджидал их именно здесь. Анатомия человеческого отчаяния была изучена вождем досконально: загнанная в угол крыса завсегда бежит по самому очевидному пути.

Холодный рассвет едва окропил серым светом острые каменные пики, когда авангард конвоя втянулся в узкую горловину перевала. Рыцари ехали в тягостном молчании, нервно сжимая ратовища копий. Могучие дестриэ, изрядно отощавшие на скудном пайке, тяжело всхрапывали, пуская из ноздрей густые клубы пара.

Капитан Черного Флота стоял на скалистом уступе, сливаясь с утренним туманом. На нем не блестели рыцарские латы — токмо темная, клепаная железом бригантина да потертая волчья шкура. Ледяной, немигающий взор безмолвно оценивал колонну, что сама ползла прямо в смертельную мышеловку.

— Идут ровно, аки на парад к заутрене, — едва слышно пробасил Хальвдан, таящийся за валуном по соседству. Рулевой с превеликим трудом сдерживал кровожадную ухмылку, любовно поглаживая древко своей жуткой алебарды. — Тяжелые, неповоротливые. Моя покойная бабка на костылях проворнее была, нежели сии консервные банки на копытах.

— Пусть втянутся все, — одними губами ответил предводитель северян. — До последнего обозного кнехта.

Скрип колес гулким эхом разносился по ущелью. Командир конвоя, молодой барон в украшенном пышным плюмажем шлеме, поднял забрало, тревожно всматриваясь в утреннюю дымку.

— Прибавьте ходу! — пришпорил рыцарь своего коня. — До выхода на равнину полмили осталось! Там уж никакие засады лесных дикарей нас не удержат!

Но равнине не суждено было узреть блеск английского злата.

Когда последняя телега пересекла невидимую черту, капитан Либерталии коротко вскинул длань и резко опустил ее вниз.

Первый же рыцарский конь, сделав грузный шаг, внезапно провалился по самую грудь в разверзшуюся твердь. Земля, казавшаяся надежной, обернулась хлипким настилом из жердей и мха, скрывающим глубокие «волчьи ямы». Раздался жуткий хруст ломающихся конских костей и отчаянное, полное боли ржание. Тяжеловооруженный всадник с лязгом вылетел из седла, с размаху ударившись шлемом о камни, и затих навеки.

— Засада! Назад, именем Господа! — истошно завопил барон, тщетно пытаясь развернуть скакуна в тесном пространстве.

Но пути к отступлению были отрезаны. Позади колонны, наглухо перекрывая выход, с грохотом рухнули подпиленные загодя вековые стволы сосен, намертво закупорив аглицких лордов в каменном мешке.

Из-за серых валунов на склонах синхронно поднялись десятки фигур в черных доспехах. Арбалетчики.

Сухой, резкий треск спущенных тетив прозвучал как глас Судного дня.

Тяжелые граненые болты обрушились на запертую в ущелье конницу с ужасающей силой. С такого малого расстояния, да еще и пущенная сверху, английская броня не давала ровным счетом никакой защиты. Стальные жала с тошнотворным чавканьем прошивали кольчужные плетения, раскалывали щиты и дробили шлемы. Гордые рыцари валились с седел десятками, словно подкошенные колосья в страду. Те, кому посчастливилось уцелеть в первые мгновения, оказались придавлены бьющимися в агонии лошадьми, не в силах подняться под тяжестью собственного железа.

— Арбалеты в сторону! Секиры к бою! — прогремел ледяной приказ Крида, легко перекрывая стоны раненых.

С крутых склонов, словно селевой поток, скатилась тяжелая пехота. Закованные в сталь бойцы Либерталии не бросались в хаотичную, благородную сечу. Они действовали слаженными, заученными на исландских плацах тройками. Двое намертво прижимали барахтающегося в грязи рыцаря рогатинами и алебардами к земле, а третий деловито, без лишней злобы, вгонял узкий кинжал-мизерикорд в щели забрала или подмышки — туда, где плоть была беззащитна.

Бойня продлилась не более четверти часа. Цвет английской короны был методично размазан по камням ущелья, так и не успев обнажить мечи для честного боя.

Хальвдан, перешагивая через окровавленные трупы и насвистывая разухабистый портовый мотивчик, подошел к центральной повозке. Исландец играючи отмахнулся алебардой от последнего уцелевшего возницы, снеся тому половину головы, и рывком распахнул дубовые дверцы.

Из пробитого болтом сундука на промерзшую землю с веселым, чистым звоном хлынули золотые нобли и серебряные гроуты с профилем Эдуарда Длинноногого.

— Пресвятая Дева… — благоговейно выдохнул подбежавший Торстейн. Квартирмейстер рухнул на колени прямо в кровавую жижу, жадно загребая монеты пухлыми ладонями. — Да тут казна за три года собрана! Вождь, мы днесь не просто богаты, мы теперь половину Франции скупить сможем, коли возжелаем!

Предводитель Черного Флота неспешно спустился в ущелье. Его кованые сапоги оставляли четкие отпечатки в лужах смешанной с грязью крови. Он даже не бросил взгляда на рассыпанное злато; его внимание было приковано к мертвому барону, чья рука всё еще судорожно сжимала эфес дорогого, но бесполезного клинка.

— Сие серебро — лишь смазка для нашего механизма, Торстейн, — холодно осадил квартирмейстера вожак. — Собери всё до последней полушки. Лошадей, кои ноги не пообломали, увести в лагерь. Оружие и доспехи снять с жмуриков — переплавим в наших горнилах.

Сильвио, изящно перепрыгивая через поверженные тела, приблизился к командиру. На лице итальянца не было животной радости от захваченного куша — лишь холодная сосредоточенность профессионального соглядатая.

— Господин, — неаполитанец учтиво протянул Криду измазанный кровью тубус, сорванный с пояса барона. — У них были депеши. Дублин окончательно обезумел от глада. Наместник Фицджеральд пишет своему королю, что гарнизон готов взбунтоваться и отворить врата кому угодно, лишь бы получить корку хлеба. Они пали духом.

Капитан вытащил пергамент, пробежав взглядом по паническим строкам лорда. Тонкие губы изогнулись в безжалостной усмешке. Замысел сработал без изъяна. Гордый лев издох от истощения, так и не дотянувшись когтями до своего палача.

— Дублин отныне наш, — констатировал предводитель, брезгливо отбрасывая письмо в лужу. — Но Эдуард Длинноногий сего позора не спустит. Как токмо до Лондона долетит весть, что мы вырезали его отборных мужей и сперли казну, он бросит сюда всю рать, что не успела сгореть на континенте. Посему мы ударим первыми.

Вожак повернулся к итальянцу, и в синих глазах заплясали ледяные искры грядущего глобального пожара.

— Сильвио. Собирай своих лучших лазутчиков. Возьми один из новых быстрых коггов и два сундука сего королевского злата. Ты немедля отправляешься в Уэльс.