В зале повисла могильная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском пожирающих поленья языков пламени. Осознание того, что старый мир рухнул, медленно, словно смертельный яд, проникало в умы английских аристократов. Гордые, непобедимые львы вдруг поняли, что они заперты в тесной клетке, а ключи от нее навсегда выброшены в океан.

Король Эдуард Длинноногий был далеко, увязнув в собственных проблемах, а на пороге Дублина стояла безжалостная, выкованная во льдах машина смерти, не знающая ни пощады, ни страха.

— Значит… мы одни, — прошептал молодой рыцарь, стремительно бледнея и опускаясь обратно на стул.

— Мы абсолютно одни, — кивнул Фицджеральд, вглядываясь в черные кресты, разбросанные по карте Пейла. — И тени в наших лесах сжимают петлю с каждым часом. Они хотят вымотать нас голодом, паранойей и страхом, прежде чем нанести последний, милосердный удар.

В этот самый момент за толстыми каменными стенами замка тоскливо и протяжно завыл тревожный рог дозорного. Невидимая петля Либерталии затянулась еще на один оборот.

Свинцовые волны Ирландского моря злобно били в пузатые, обильно просмоленные борта тяжелого нефа «Гордость Бристоля». Торговое судно, доверху груженное отборной пшеницей, вяленой говядиной и бочонками с порохом, отчаянно тщилось прорваться к изголодавшемуся Дублину. Кормчий нефа, седой как лунь морской волк, до побелевших костяшек сжимал поручни, до боли в глазах всматриваясь в стылую серую мглу.

До спасительных крепостных твердынь восточного побережья оставалось всего несколько лиг, когда туман впереди пришел в движение.

Из серой пелены, словно гончие, вырвавшиеся из самой преисподней, бесшумно вынырнули три стремительных силуэта. Новые когги Либерталии, оснащенные косыми парусами, играючи резали встречную волну. Пиратские суда не стали идти на таран или пытаться взять массивного «англичанина» на абордаж в лоб. Повинуясь отлаженной тактике волчьей стаи, они изящно разошлись в стороны, беря неповоротливого купца в жесткие клещи и наглухо отрезая ему ветер.

На мачтах перехватчиков зловеще затрепетали огромные черные полотнища.

Английский шкипер судорожно сглотнул вставший поперек горла ком. Туман за кормой окончательно рассеялся, и там, закрывая собой половину горизонта, высилась необъятная, ощетинившаяся чугунными жерлами туша «Левиафана».

Глухой, утробный рев тяжелой португальской бомбарды разорвал тишину утра. Каменное ядро с мерзким воем пронеслось в паре футов над грот-мачтой нефа, обдав оцепеневших матросов тучей ледяных брызг и щепок от разорванного такелажа. Это был даже не выстрел на поражение — это был ледяной приказ застопорить ход и сдаться на милость победителя.

Спустя полчаса на палубе захваченного судна деловито стучали кованые сапоги абордажной команды. Никакой кровавой сечи не понадобилось. Английские матросы, наслушавшиеся жутких баек о демонах севера, побросали железо при первых же звуках абордажных крючьев, впивающихся в фальшборт.

Торстейн, закутавшись в добротный шерстяной плащ, с хищным восторгом пересчитывал трофеи. Бывший послушник лично сбил топором крышку с ближайшего бочонка, по локоть запуская руки в золотистое зерно.

— Пшеница белая, отборная, вождь! — радостно возопил квартирмейстер, перекрывая гул соленого ветра. На его лице сияла широкая, почти безумная улыбка счетовода, дорвавшегося до богатой казны. — Благодать-то какая! И солонины вдосталь, гарнизоны наши до самой Святой Троицы брюха набивать будут! Пятый купец за седмицу! Аглицкие барыги всё норовят тайными тропами пройти, да куда им супротив наших коггов — аки слепым кутятам в бочке!

— Скука, вождь, зело смертная, — протяжно зевнул Хальвдан, тяжело опираясь на свою чудовищную алебарду. Рулевой с откровенной тоской посмотрел на жмущихся к мачте пленников. — Хоть бы один из сих трусов за нож схватился, уважил старые обычаи. Дозволь, капитан, пустить парочку на корм морским гадам? Истинно говорю, от вида сей пшеницы у меня скулы сводит, секира теплой крови просит!

Предводитель Черного Флота медленно прошелся по палубе плененного судна. Взгляд синих осколков льда равнодушно скользнул по стоящим на коленях, дрожащим от ужаса морякам.

— Море заперто наглухо, — ровный голос вожака звучал спокойно, но от этого спокойствия веяло могильным холодом. — Зерно свезти в южные гавани. Часть отсыпать ирландским мастеровым как добрую награду за усердие на верфях. Порох и железо — немедля в горнила.

— А с сим мокрым отребьем как поступим? — здоровяк небрежно ткнул древком в спину плачущего юнги. — За борт их, али на весла посадим, спины гнуть?

— В шлюпку. Бросьте им пару весел да бочонок тухлой воды, — приказал капитан, отворачиваясь от пленников. — Пусть правят в свой Дублин. Мертвецы тайн не выдают, а сии с плачем поведают своим благородным лордам, что Ирландское море отныне — вотчина Либерталии. Пусть каждый барон в Пейле уразумеет: с востока спасительных парусов не предвидится. Мы перережем им глотки их же гладом.

В это же время, за высокими каменными стенами Дублина, некогда гордая столица английского анклава стремительно погружалась в пучину первобытного, звериного хаоса.

Мощеная площадь перед главным торжищем, где еще по весне шла бойкая торговля фландрским сукном и тонкими французскими винами, теперь напоминала нижний круг ада. Прилавки стояли разоренными. Воздух густо смердел нечистотами, пролитым потом и едким дымом от костров, на которых отчаявшийся люд пытался выварить хоть какую-то похлебку из старых кожаных ремней и собачьих костей.

Около единственной работающей городской пекарни сгрудилась плотная, угрожающе гудящая толпа. Десяток закованных в кольчуги наемников стражи, тяжело дыша, сдерживали натиск изможденных людей, выставив вперед дреколье и пики.

— Полновесный флорин за ковригу! — надрывно визжал толстый, истекающий потом пекарь из-за надежных спин стражи, потрясая черствым, наполовину состоящим из лебеды и древесных опилок куском хлеба. — Цена выросла, добрые люди! Муки более нет и не предвидится! Нефы из Бристоля сгинули, море демонами проклято!

— Чтоб тебе в геенне огненной гореть, ирод жирный! — истошно закричала баба, худая как мощи святых, пытаясь дотянуться до еды костлявыми пальцами. — Чада мои третий день крошки во рту не держали! Милорды клялись Святым Крестом, что прорвут сию чертову осаду!

Один из стражников, не выдержав напирающей толпы, с матерным ругательством ударил женщину тупым концом древка в грудь, отшвыривая ее прямо в жидкую грязную лужу.

Торжище яростно взревело. В оцепление полетели булыжники, гнилые обрезки и комья земли. Голодный бунт, давно зревший в темных переулках, сейчас грозил прорваться наружу и захлестнуть столицу кровавой, неконтролируемой волной.

С высоты главной дозорной башни Дублинского замка за этой отвратительной агонией наблюдал лорд-наместник Фицджеральд. Осунувшийся, постаревший на добрый десяток лет за последние несколько седмиц, ветеран судорожно сжимал холодный, влажный камень зубца крепостной стены.

Рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу и избегая смотреть в очи начальству, стоял капитан городского гарнизона.

— Ратники ропщут зело, милорд, — глухо доложил офицер. — Последних тягловых кобыл вчерась на бойню свели. Конницы у нас боле нет, рыцарям пешими в сечу идти не пристало. А наемные клинки… бунт затевают. Платы требуют.

— Выдайте им двойную долю из замковой казны! Золотом, полновесными ноблями! — голос наместника надломился, выдав крайнюю степень нервного истощения.

— Золотом, милорд, брюхо не набьешь, — горько усмехнулся капитан, качая головой. — В сем проклятом граде оно дешевле грязи стало. За пригоршню ноблей нынче и дохлой крысы не выторгуешь. Коли до воскресной мессы не выдадим гарнизону полную пайку, сии ублюдки сами отворят тяжелые дубовые врата и поднесут наши головы пиратам на серебряном блюде.

Фицджеральд перевел потухший взгляд с беснующейся внизу площади на бескрайнюю серо-стальную гладь моря. Там, на горизонте, вместо белых парусов спасительной королевской эскадры маячили лишь хищные, темные пятна патрульных кораблей язычников.