Резкий, пронзительный рев рога разрывает стылую тишину. Торстейн, морщась от звона в ушах, уже прохаживается между спящими телами, щедро раздавая отрезвляющие пинки.

— Подъем, пьяная рвань! — орет квартирмейстер, хотя голос его слегка срывается. — Либерталия сама себя не построит! Солнце встало, а значит, пора варить деготь!

Тяжелый сапог с хрустом давит ледяную корку замерзшей лужи. Никакого похмелья. Регенерация легко справляется с кислым элем, оставляя разум кристально чистым, а взгляд — по-звериному острым. Пора интегрировать свежую кровь в кровеносную систему верфи.

Из трюмов «Левиафана», подгоняемая ударами древков копий, на берег вываливается сотня пленников. Английские монахи и шотландские крестьяне, продрогшие до костей, щурятся от холодного утреннего света.

— Сорвать с них эти балахоны, — ровный, лишенный эмоций приказ звучит над толпой. — Оставить только портки. Рясы пустить на ветошь для полировки пушек.

Абордажники с гоготом бросаются выполнять команду. Грубая шерсть и сукно с треском летят в грязь. Пленники жалко жмутся друг к другу, синея от пронизывающего морозного ветра. Их лишают не просто одежды — их лишают прошлого, статуса и последних иллюзий о спасении.

Взгляд выхватывает из толпы того самого кузнеца из аббатства. Мужик тяжело дышит, его широкая грудь покрылась гусиной кожей, но в глазах все еще тлеет упрямый уголек.

Тяжелая ладонь ложится на плечо мастерового и грубо толкает его к ближайшему пылающему горну. В руки опешившему кузнецу впихивают тяжелый, закопченный молот.

— Вот твой новый алтарь, — хриплый шепот обжигает ухо пленника. — Твои молитвы теперь — это звон наковальни. Скуешь сотню скоб до заката — получишь двойную пайку мяса и теплое одеяло. Схалтуришь или сломаешь инструмент — я лично засуну твои руки в угли. Работай!

Кузнец судорожно сглатывает, переводит взгляд с ледяных глаз вожака на раскаленное нутро печи, сжимает черен молота и, глухо рыкнув, с размаху бьет по заготовке. Уголек бунта гаснет под давлением животного желания выжить.

Остальных пленников деловито впрягают в сыромятные ремни тяжело нагруженных базальтом волокуш. Бывшие переписчики священных текстов, чьи руки привыкли лишь к гусиным перьям, теперь должны рвать жилы, заменяя собой тягловых волов.

Внезапно ритм нарушается. Молодой послушник, совсем еще мальчишка с фанатичным блеском в глазах, падает на колени прямо в грязь. Он отказывается тянуть лямку, складывает руки на груди и начинает истошно, с надрывом выкрикивать латинские молитвы.

— Exsurge, Domine, et judica causam tuam! Господь покарает вас! — визжит он, зажмурившись, ожидая удара плети или меча, готовясь принять мученический венец.

Но удара не следует.

Холодная, почти скучающая усмешка трогает обветренные губы. Мученики питают веру. А Черному Флоту нужен лишь животный, парализующий страх.

— Хальвдан, — небрежный жест рукой в сторону привязанных у кузни здоровенных, одичавших лагерных псов, которых кормили в основном требухой. — Спусти собак. Они со вчерашнего дня не жрали.

Рулевой с кровожадным оскалом рубит топором веревки. Тройка свирепых, голодных волкодавов с глухим рычанием срывается с места.

Послушник успевает лишь открыть глаза. Молитва обрывается диким, захлебывающимся визгом, когда стофунтовые псины сбивают его в грязь. Клыки с мерзким хрустом рвут худую плоть, ломают ключицы, вспарывают живот. Кровь фонтаном брызжет на серый камень, щедро окропляя стоящих рядом, онемевших от ужаса рабов. Смерть наступает быстро, но мучительно и абсолютно не возвышенно.

Спустя минуту вопли стихают. Слышен лишь чавкающий звук рвущегося мяса да хриплое дыхание псов.

Ботинок брезгливо отпихивает окровавленный обрывок веревки.

— Кто еще хочет поговорить с богом? — голос падает до угрожающего шепота, который в звенящей тишине слышен каждому. — Билетов на небеса больше нет. Остались только места у наковальни и на лесах. Взялись за лямки! Живо!

Толпа рабов вздрагивает, как от удара кнутом. Монахи, отворачиваясь от растерзанного товарища, с отчаянным мычанием наваливаются на ремни. Тяжелые волокуши со скрипом сдвигаются с места. Исландия приняла новую жертву, переварила ее и заставила механизм крутиться быстрее. Крещение базальтом завершилось — старые иллюзии сдохли, уступив место тотальному, первобытному подчинению.

Утробный гул плавильных печей заглушает даже рев океанского прибоя. Награбленное на Туманных берегах наследие веков с шипением превращается в безликий, но осязаемо тяжелый капитал. Изящные потиры, оклады святых писаний и кресты с равнодушной жестокостью швыряются в раскаленные тигли. Благочестивое серебро и золото плавятся, навсегда теряя свою святость, чтобы вылиться в стандартные, удобные для транспортировки и подсчета мерные слитки.

Торстейн, обмотав лицо мокрой тряпкой от невыносимого жара и копоти, деловито орудует длинными клещами. Горячие, светящиеся во мраке кузни прямоугольники с глухим стуком падают в железные ящики, остывая и покрываясь тусклой коркой. Квартирмейстер педантично сверяет вес, занося новые цифры в свою пухлую амбарную книгу куском угля. Казна будущей империи стремительно обрастает жирком.

— Хватит на строевой лес, шкипер! — надрывно хрипит Торстейн, утирая пот свободной рукой. — И на железо, и на пеньку с лихвой. Если португальские барыги не задерут цены до небес, мы сможем купить пушек и пороха на целую эскадру.

Взгляд двух осколков льда отрывается от мерцающего металла и устремляется вдаль, туда, где на освободившихся от «Левиафана» стапелях уже кипит новая жизнь. Базальтовый берег неузнаваемо преобразился. Временный лагерь из грязных землянок и навесов медленно, но верно мутировал в настоящую столицу Либерталии. Появились длинные, прочные бараки для рабочих, склады, крытые сухие помещения для провизии и огромные деревянные шатры, под которыми бабы сутками напролет сшивали новые мили черной парусины.

Широкие шаги уверенно меряют истоптанную землю верфи. Прямо у кромки воды, там, где еще недавно возвышались одинокие ребра первого флагмана, теперь закладывались сразу три новых киля. Исландские мастера, подгоняя невольников угрозами и тумаками, мастерски укладывали длинные сосновые стволы.

Эти остовы были изящнее, тоньше и хищнее неповоротливого, пузатого флагмана.

— Фрегаты и бригантина, — тяжелая ладонь с явным удовлетворением ложится на свежий, липкий от смолы шпангоут. Старший плотник, рыжий северянин с обветренным до состояния дубленой кожи лицом, почтительно замирает рядом. — Они не должны таскать тяжелые пушки. Они должны летать по волнам, как пущенные из арбалета болты.

— Сделаем их узкими, вождь, — кивает плотник, любовно поглаживая гладкое дерево. — Осадка будет небольшой, но парусов навесим столько, что они штормовой ветер обгонят. Догнать смогут любой галеон Империи, даже если тот скинет балласт.

— Мне не нужно, чтобы они просто догоняли, — ледяной тон режет морозный воздух. — Они — гончие псы. Волчья стая. Их задача — выслеживать жирную добычу, вгрызаться в лодыжки, рвать такелаж книппелями и загонять дичь прямо под чугунные жерла «Левиафана». А если торговец в панике попытается уйти на мелководье — эти малыши достанут его и там, где мой корабль сядет на мель.

Вокруг кипит яростная, неумолимая стройка. Сотни топоров вгрызаются в сосновые бревна, светлая стружка летит во все стороны, смешиваясь с мокрым снегом. Надсадный звон цепей английских монахов и шотландцев задает ритм этому первобытному оркестру. Вчерашние фанатики и пираты теперь превратились в надсмотрщиков, десятников и уважаемых мастеров. Иерархия выстроилась, кровавый механизм заработал без сбоев.

Грудь мерно вздымается, втягивая холодный океанский бриз пополам с едким дегтярным дымом. Черная база пульсирует, разрастается, словно неудержимая опухоль на теле старого мира. Золото переплавлено, новые кили заложены, рабы укрощены. Остров больше не был просто холодным убежищем. Он стал полноценной пиратской республикой, ощетинившейся стапелями и наковальнями.