Но для того, чтобы корабли стали настоящей угрозой, им нужны были стальные клыки. Дерево, злоба и люди есть. Не хватало лишь пороха и качественного чугуна, который невозможно отлить в этих первобытных условиях.
Трофейный нож со щелчком выходит из ножен, машинально срезая лишнюю щепку с борта строящегося фрегата. Пора было навестить теплые южные моря и тех благородных господ, кто готов продать родную мать и корону за звонкое церковное серебро. Португалия ждала покупателей.
Тяжелый, липкий зной южных широт обрушивается на плечи плотным, удушливым покрывалом. После вымораживающих ветров Исландии воздух португальского побережья кажется густым сиропом, в котором смешались запахи цветущих апельсинов, морской соли и гниющей на солнце рыбы. «Левиафан» замер в скрытой скалистой бухте, подальше от оживленных торговых путей и глаз королевской армады. Черный исполин, бросивший якоря на мелководье, выглядит здесь чужеродным, хищным пятном на фоне лазурной воды.
Внутри полуразрушенного каменного форта на берегу царит душный полумрак. Сюда не проникает бриз, зато здесь не видны чужие флаги. По одну сторону грубо сколоченного стола мнется португальская делегация. Местный губернатор — тучный, рыхлый мужчина в расшитом золотом бархатном камзоле — непрерывно утирает обильно потеющую лысину кружевным платком. За его спиной жмутся двое купцов с бегающими глазками и десяток гвардейцев, чьи руки откровенно дрожат на ложах тяжелых мушкетов.
Контраст разителен. Напротив расфуфыренных южан возвышается фигура, от которой даже в это пекло веет могильным холодом. Волчья шкура отброшена за ненадобностью, обнажая бугристые шрамы на широкой груди. Сапоги, еще помнящие серую исландскую грязь, беззастенчиво топчут старинный ковер, брошенный на каменный пол для уюта высоких гостей.
Хальвдан, кряхтя от натуги, сбрасывает с плеча массивный кованый сундук. Дерево с оглушительным треском бьет по камням. Тяжелый ботинок небрежно бьет под крышку, откидывая ее назад.
В полумраке форта вспыхивает тусклое, гипнотическое сияние. Мерные слитки переплавленного церковного серебра и горсти не ограненных изумрудов заставляют португальцев дружно сглотнуть. Алчность на их лицах мгновенно перебарывает страх.
— Святая Дева… — бормочет один из купцов, подаваясь вперед.
— Риск… кхм… риск неимоверно велик, сеньор, — губернатор пытается напустить на себя важный вид, хотя его голос предательски дрожит. — Торговать с… неофициальными лицами. Королевские инквизиторы рыщут повсюду. К тому же, за этот металл вы просите слишком много. Сто чугунных пушек, порох, селитра, зерно, медикаменты… Это опустошит наши арсеналы. Мы могли бы предложить вам половину, а за остальное…
— Ты, кажется, не понял, с кем ведешь беседу, жирный боров, — скрежещущий, лишенный малейших интонаций торга голос обрывает португальца на полуслове. Ледяной взгляд пригвождает чиновника к месту, заставляя того вжать голову в плечи.
Широкий шаг к столу. Пальцы в кожаной перчатке берут один тяжелый серебряный слиток и с размаху, так что жалобно скрипят доски, впечатывают его прямо перед носом губернатора.
— Это не рынок в Лиссабоне. А я не торговец пряностями, чтобы выслушивать твое блеяние про риск и инквизиторов. Я пришел не просить. Я пришел обменять мертвый металл на порох, чтобы мне не пришлось забирать его силой.
Наместник судорожно обмахивается платком, косясь на свою охрану. Но гвардейцы, разглядывая жуткие, стянутые багровыми рубцами раны на теле северного гостя и свирепую физиономию Хальвдана за его спиной, лишь крепче вцепляются в мушкеты, явно не желая умирать за хозяйские барыши.
— Но послушайте… цены на качественный чугун возросли…
Нож с тихим, зловещим шелестом покидает ножны. Острие молниеносно впивается в столешницу, намертво прибивая кружевной платок, который португалец неосторожно уронил на доски.
— Если до заката трюмы моего корабля не будут забиты пушками, отборным порохом, зерном и сукном, — слова падают медленно, тяжело, как капли расплавленного свинца, — я переплавлю это серебро в картечь. А ночью выгружу ее прямо в ваш цветущий городок из всех бортовых орудий. К утру от твоей резиденции останется лишь дымящаяся воронка, а твои кишки будут украшать мачту того самого королевского патруля, которым ты меня пугаешь. Условия ясны?
В повисшей тишине слышно лишь, как тяжело, со свистом дышит побледневший южанин. Взгляд ледяных глаз не оставляет ему ни единой лазейки для маневра. Жадность купцов и коррупционеров всегда была предсказуема, но животный страх за собственную шкуру работал куда надежнее любых дипломатических уловок.
— Д-да, сеньор… — наконец выдавливает губернатор, покорно опуская глаза. — Все будет доставлено в бухту к вечернему отливу. Лучшие орудия. И зерно.
— Мудрое решение, — лезвие с сухим щелчком возвращается на пояс. — Хальвдан, останься здесь и проследи, чтобы эти кабинетные крысы не подмешали в порох толченого угля. Если хоть один бочонок окажется отсыревшим — ломай им пальцы по одному.
Тяжелый разворот к выходу. Яркое южное солнце бьет по глазам после мрака форта, но на обветренных губах уже играет жесткая, хищная ухмылка. Цивилизованный мир оказался таким же гнилым, как и дикий север. Португальский гамбит разыгран идеально: расфуфыренные лорды сами, своими дрожащими руками продавали Черному Флоту стальные зубы, которыми их вскоре разорвут на куски. Оставалось забрать груз и ложиться на обратный курс. Холодные шторма севера ждали свое чудовище.
Тяжелый, забитый под самую завязку «Левиафан» с утробным, надсадным гулом прорывался сквозь бешеные валы Бискайского залива. Осадка черного флагмана увеличилась на добрых полтора метра. Еще бы — в бездонном брюхе корабля, там, где совсем недавно тряслись от ужаса шотландские рабы, теперь покоились сотня литых чугунных пушек, горы ядер, десятки засмоленных бочонков с отборным порохом, мешки с зерном и тюки с качественным сукном для парусов. Корабль тяжело зарывался носом в свинцовую воду, принимая на палубу тонны ледяной пены, но упрямо полз на север.
Теплые, расслабляющие ветра Португалии остались далеко за кормой. Воздух стремительно вымораживался, покрывая ванты и такелаж тонкой, колючей коркой льда. Но команда не замечала холода. Люди, вырвавшие у благородных южан целый арсенал в обмен на краденое церковное серебро, находились в состоянии перманентной, хищной эйфории.
На главной палубе, надежно зафиксированная системой талей и толстых канатов, красовалась пара двенадцатифунтовых орудий — образцы того, что лежало в трюме.
Хальвдан, не обращая внимания на хлещущие в лицо соленые брызги, с маниакальной нежностью поглаживал черное, густо смазанное пушечным салом жерло.
— Ты только погляди на эту южную красотку, шкипер! — довольно скалился здоровяк, обнажая в улыбке гнилые зубы. — Черная, толстая, холодная… Прямо как моя первая баба! Только эта орет громче, а когда плюется — разносит в щепки королевские галеоны!
— Твоя баба весила поменьше, Хальвдан, и жрала в основном вяленую треску да кислую капусту, — сварливо отозвался Торстейн, кутаясь в трофейный шерстяной плащ и недоверчиво косясь на чугунную махину. — А эта прожорливая дрянь жрет порох, который стоит дороже золота. Если твои криворукие канониры начнут палить в белый свет как в копеечку, я вас самих ядрами заряжать буду!
— Не нуди, счетовод! — гоготнул рулевой, любовно похлопывая пушку по казеннику. — С такими игрушками мы не то что купцов, мы испанскую армаду на дно пустим! Дай только до базы добраться да на новые кили этих крошек поставить.
Взгляд осколков синего льда с прагматичным удовлетворением скользил по слаженно работающей команде. Матросы сноровисто травили шкоты, удерживая перегруженный корабль на курсе. Страх перед стихией и штормами давно выветрился из их голов, уступив место абсолютной уверенности в своем бессмертном вожаке и мощи черного судна.
— Порох держать в сухости, Торстейн. Если хоть одна капля попадет в крюйт-камеру — лично шкуру спущу и на барабан натяну, — ровный, прорезающий шум ветра голос мгновенно прекратил перепалку. — Нам нужна каждая унция. Исландия ждет зубы.
