— С Корбином сражались? — Элина даже подаётся вперёд, забыв о спинке стула. — И кто победил? Только честно!

Делла отвечает, что победила она. Сестра медленно переводит взгляд на меня, и на лице у неё появляется улыбка, не обещающая ничего хорошего. Вопрос «Ты подда-а-ался, да?» звучит ласково и лукаво.

Возразить я снова не успеваю: Делла выпрямляется и с неожиданной твёрдостью заявляет, что Хорн бы это заметил. Да и сама она не настолько плохо разбирается в стрельбе.

Отец прячет едва заметную улыбку за чашкой, а мне остаётся подтвердить, что счёт был три—два и никаких подарков сопернице я не делал.

— То есть ты трижды попала в Корбина, а он дважды в тебя? — уточняет Элина. — И вам это разрешили? Я думала, ну, что девочки обычно делают что-нибудь другое. Стреляют по мишени, например, пока мальчики дерутся между собой.

— На общих занятиях нас не делят, — продолжает просвещать сестру Делла. — Противника назначает наставник. Иногда мальчика, иногда девочку. Кто лучше справится, тот и выиграет. Если упражнение на силу, я, конечно, не справлюсь с Бренном, — Делла ненадолго задумывается. — Зато Бренн не всегда попадает туда, куда собирается. Поэтому на жезлах с ним я вполне могу состязаться.

Элина смотрит на родителей так, словно только что обнаружила, что они много лет тайком едят на завтрак мороженое. Салфетка сползает с её колен; сестра ловит её, не глядя, и требует объяснить, почему ей никто об этом не рассказывал.

Мира спокойно замечает, что она никогда не спрашивала.

— Я даже не знала, что можно спросить! — возмущенно выдает Элина. — Делла ходит в Лицей, учится стрелять, а теперь побеждает Корбина, хотя его учит Хорн! Почему мне вместо всего этого каждое утро велят сидеть с закрытыми глазами и представлять, как мана течёт по каналам⁈

— Потому что тебе нужно научиться её чувствовать, — отвечает Мира. — Иначе до жезла твоя энергия попросту не доберётся.

Упрёк сестра пропускает мимо ушей и обращается к Делле. Та подтверждает худшие опасения: медитациями она занималась каждый день, потом училась понемногу заполнять учебный накопитель и лишь значительно позже получила жезл.

У Элины заметно портится настроение. Видимо, она успела представить лицейское обучение в виде непрерывной череды сражений.

— Но жезл тебе всё-таки дали! Значит, эти занятия должны к чему-то вести. А мне велят медитировать, потом переписывать строчки, потом идти на танцы, и завтра опять всё сначала… Когда я спрашиваю, сколько ещё заниматься этим, мне читают лекции о терпении. А я ведь даже не прошу боевой жезл!

— Элина, перестань размахивать ложкой, это неприлично, — замечает мать. — Жезл ты получишь, когда наставники сочтут твои каналы подготовленными, а мы с отцом решим, что тебе действительно нужны такие занятия. Пока ни того, ни другого не произошло.

Сестра кладёт ложку возле тарелки с нарочитой осторожностью:

— По каким именно причинам вы можете решить, что занятия мне не нужны?

— Э-ли-на! — Мира произносит имя дочери с хорошо знакомой интонацией.

— Что⁈ Я просто спрашиваю!

Отец ставит чашку на блюдце и вступает в спор прежде, чем мать успевает урезонить дочь.

— Ты смешала обучение в Лицее, боевую подготовку и возможность самой распоряжаться своим временем. Последней в Лицее станет меньше. Там нельзя уйти с занятия, потому что оно скучное. Расписание не изменят, потому что сегодня не хочется рисовать. Здесь ты регулярно испытываешь терпение наставников именно такими выходками. Сначала научись высиживать урок от начала до конца, а потом мы, может быть, поговорим еще раз и решим, готова ли ты учиться вместе с другими.

Элина грустнеет, однако через несколько секунд снова поднимает голову, смотрит на отца с убийственной серьёзностью (в исполнении девочки выглядит скорее мило) и говорит:

— Хорошо, я буду сидеть на занятиях до конца. Но почему Корбин учится в лицее, а для меня там даже не собираются искать место? Потому что он мальчик? Если девочки тоже могут учиться, получается, дело не в этом! Значит, есть ещё какая-то причина, которую мне не говорят!

— Корбин готовится стать главой Дома. Ему нужно учиться работать с людьми, разбираться в делах будущих союзников. Сейчас лицейские занятия помогают ему развивать свои способности. Для тебя мы можем подобрать отдельных наставников и дать образование дома, без общего расписания и переполненных классов. Это преимущество, Элина, а не наказание.

— Корбину тоже могли подобрать отдельных наставников! У него и так есть Хорн, — возражает сестра и, дождавшись отцовского кивка, продолжает уже гораздо увереннее: — Тогда почему ему нужна подготовка наследника, а мне не нужна подготовка… ну… подготовка меня? Я ведь тоже когда-нибудь стану взрослой! Мне всё время говорят, что я маленькая, а что потом делать, когда буду большой — никто не объясняет.

Я прячу улыбку, опустив глаза к тарелке.

Несмотря на наивность формулировки, вопрос вполне разумный.

Мира, однако, слышит прежде всего требование дочери выдать ей оружие и отвечает раньше отца:

— Мы никогда не говорили, что девочки не способны сражаться. Но умение делать что-либо ещё не означает, что этим необходимо заниматься. Я не стану отправлять тебя под учебные разряды только потому, что сегодня это показалось увлекательным. У тебя будет достаточно времени выбрать, чему учиться дальше, когда ты перестанешь менять желания после каждого интересного рассказа.

— А если завтра мне тоже захочется заниматься с жезлами? — спрашивает Элина.

Мать оставляет вопрос без ответа, и сестра немедленно уточняет:

— А если через месяц? Если я целый месяц буду хотеть одно и то же, это уже будет считаться?

Делла прикрывает рот салфеткой. Мира замечает это, но на гостью не смотрит, только брови у матери сходятся чуть ближе.

Эдвин объявляет, что менять занятия за ужином мы не будем. Сестра, видимо решив, что спор о Лицее проигран, немедленно снижает требования:

— Ладно! Тогда я хочу свой личный тренировочный жезл! Шкаф в зале забит ими до отказа! Один же можно взять?

— Этот шкаф для тебя закрыт, — напоминает Мира. — И доступ в тренировочный зал ещё не означает, что разрешено брать оттуда всё, что понравится.

— Нижнее отделение не запирается, — бормочет Элина. И лишь после этого понимает, что сказала лишнее.

Отец откладывает прибор. Мать медленно поворачивается ко мне, будто я лично провёл сестре экскурсию по местам хранения оружия. Я отрицательно качаю головой.

Элина тем временем краснеет до самых ушей и на вопрос, часто ли она ходит в зал тайком, торопливо объясняет, что ничего не брала. Просто посмотрела.

— Что-то подсказывает мне, что завтра нижнее отделение тоже будет запираться, — тихо произносит Мира. — Я поговорю об этом с Хорном.

— Почему Корбину можно брать жезлы самому, а мне нельзя? — упрямо спрашивает Элина. — Я ведь не собиралась стрелять по слугам! Могла бы тоже в пластину!

— Корбин старше, прошёл лицейскую подготовку и знает, как проводить ману по каналам. Он понимает, когда необходимо остановиться, чтобы не допустить срыва, поэтому он и может заниматься самостоятельно. А тебе сначала предстоит научиться хотя бы выполнять указания наставника, — отвечает отец с такой уверенностью, что мне становится стыдно.

Ох, отец…

Я незаметно разжимаю левую ладонь под столом. Мизинец ещё покалывает.

Элина принимает моё молчание за готовность к переговорам.

— Хорошо, пусть жезл мне пока не дадут, — подпрыгивает она на стуле. — Но ты можешь хотя бы рассказать, как правильно целиться, Корбин? Просто объяснить, без выстрелов.

— Нет.

Сестра возмущенно смотрит на маму:

— Но я спрашивала Корбина!

Я не отвечаю, неожиданно задумавшись над одним из вопросов сестры: почему меня учили в лицее, а ее — нет?

Прежнего Корбина удерживали в Лицее всеми силами, хотя он откровенно не тянул. Для Элины пределом желаний почему-то считаются вышивка, рисование и танцы. Возможно, я просто не знаю её расписания, но слышу преимущественно об этом. Без предметов вроде математики, истории и понимания устройства мира образованной она не станет. Мира считает, что дочери достаточно вышивки? Или серьёзные предметы отложены на потом?