— Что именно я должен увидеть?

— Не знаю… Всё?

Девушка снова растерянно мнется. Ее предложение звучит нелепо, и она сама это понимает.

В гостиной стоят диван с выцветшей синей обивкой, два кресла, круглый стол и шкаф с книгами. На каминной полке теснится семейная мелочь: часы, фарфоровая собачка, картины из-за Арки и портрет матери Деллы, написанный лет десять назад, судя по дате. На стене висит прямоугольный коврик с вышитыми птицами. Никакой тайны. Кресло у двери повёрнуто так, чтобы сидящий видел и коридор, и лестницу, но это удобно, я бы и сам так поставил. На подлокотнике лежит мужская трубка, рядом — свежая газета. Делла не переступает порог, остаётся у меня за плечом и поглядывает на настенные часы.

— Мама вернётся через двадцать пять минут, — говорит она. — Оскар иногда приходит раньше… Он исследователь в отставке, работает старшим приёмщиком у одной из контор в Арочном квартале. Проверяет грузы, которые проходят через склады, и может задержаться, если привезли что-нибудь ценное. А может уйти сразу после смены.

Оскар. Не «папа» и не «отец», хотя о матери Делла говорит «мама». Возможно, обычная семейная привычка?

Я пока не цепляюсь за это и прохожу на кухню. Здесь ещё меньше интересного: чистая плита, раковина с ручным насосом (спасибо, Гронт), четыре табурета, кастрюли на крюках. На одном из стульев висит женский передник, на спинке другого — тяжёлый мужской жилет с кожаными накладками.

У двери во двор стоят рабочие сапоги. Делла замечает мой взгляд и зачем-то объясняет, что эту пару Оскар оставляет дома, а на складе носит другую, более мягкую, шагов которой почти не слышно. Поняла ли она, что сообщила этим предупреждением?

Пока данных мало, но кое-что уже складывается. Опасность связана не с домом как местом. Делла боится человека, который может войти. Её привычка оставаться после занятий, есть в столовой и возвращаться поздно тоже получает простое объяснение: она сокращает время, которое проводит рядом с кем-то из домашних. Оскар. Или Оскар и мать?

Вчера, судя по её состоянию, произошло нечто нехорошее, что выбило девушку из колеи.

— Наверху моя комната, — говорит Делла. — Наверное, лучше туда?

Она поднимается первой. Третью ступеньку переступает, пятую прижимает носком у края, на площадке обходит тёмную доску. Я повторяю путь и не слышу ни одного скрипа. Слишком отработано для детской игры.

В верхнем коридоре три двери: спальня родителей, комната Деллы и небольшая душевая в самом конце. Дверь родительской спальни закрыта, но Делла все-равно проходит мимо неё быстрее, и только подходя к своей комнате немного расслабляет плечи и замедляет шаг.

Обстановка подтверждает, что семья живёт заметно лучше, чем кажется по первому взгляду на дом. Кровать и письменный стол старые, добротные, без украшений. Зато поверх грубого шерстяного покрывала лежит лёгкий синтетический плед с Земли. На стене висит большое зеркало с безупречно ровным стеклом, у полки стоят яркие баночки и бутылочки с непонятными надписями, рядом лежат яркие гребни, заколки и набор карандашей в металлическом футляре. Вероятно, здесь даже одна коробка косметики из-за Арки стоит столько, сколько служащая лечебницы получает за несколько недель. И таких вещей не одна и не две.

Странно другое. Комната не выглядит комнатой девушки, которую радуют дорогие подарки. Плед сложен у изножья кровати и почти не используется. Большинство тюбиков не открыты. Два новых платья висят под полотняными чехлами в дальнем углу, а шёлковые ленты смяты в нижнем ящике вместе со старыми тетрадями. Подарки не расставлены напоказ и не спрятаны бережно. Они скорее складированы. Делла почему-то убирает их подальше, освобождая вокруг себя место для простых вещей: лицейских книг, дешёвых листов бумаги, старого шерстяного шарфа и стоптанных домашних туфель.

— Это всё Оскар приносит?

— Что-то он, что-то покупает мама… В Арочном квартале некоторые вещи иногда продают работникам за половину цены. Он говорит, что мне повезло и другие девушки всё отдали бы за такую комнату. Мама тоже так говорит. Я знаю, что подарки хорошие. Просто мне столько не нужно.

На краю полки стоит маленький бархатный футляр. Крышка неплотно закрыта, в щели поблёскивает тонкий серебристый браслет с голубыми камнями. Вещь красивая, дорогая и совершенно не сочетается с остальным беспорядком. Я протягиваю руку, собираясь рассмотреть застёжку.

— Не трогай!

Делла выкрикивает это так резко, что я останавливаюсь, не коснувшись футляра. Она тут же подскакивает к полке, захлопывает крышку и толкает коробочку вглубь. Браслет попадает под край; металл царапает деревянную створку, один из камней с сухим щелчком ударяется о замок. Делла даже не смотрит, повредила ли украшение. Испугавшись своей реакции, она отступает на пару шагов назад.

Это не жадность и не бережное отношение. Человек, который дорожит вещью, не захлопывает крышку и не отшвыривает футляр так, будто внутри сидит ядовитое насекомое. Она испугалась не за подарок.

— Он подарил? — почти не вопрос, все уже отчасти понятно и без Анализа. Но навык работает, будто подсвечивая вещи, на которые стоит обратить внимание, дает информацию плотным потоком.

— Да. После… — Делла запинается, стискивает зубы, но через пару секунд продолжает. — Просто подарил. У него бывает такое. Иногда мы ссоримся, потом он приносит что-нибудь. Мама радуется, но я не пользуюсь, а она спрашивает, зачем Оскар тогда вообще старается…

Я отвожу взгляд от полки и продолжаю осматриваться.

Окно. Рама старая, но хорошо подогнана. На внутренней защёлке нет пыли, краска на нижнем краю стёрта двумя полосами — возможно, там регулярно ложатся ладони. Подоконник чист только посередине, а у стены остаётся едва заметный серый налёт с отпечатком подошвы. Снаружи к окну тянется толстая ветка старой груши. Кора на верхней стороне отполирована, несколько тонких побегов обломаны. Ниже проходит крыша пристройки, от неё до ограды можно добраться без лестницы.

— Ты входишь домой через окно.

Делла подходит ближе.

— Иногда… Когда поздно возвращаюсь и не хочу всех будить.

Объяснение разваливается ещё до конца фразы. Чтобы не будить домашних, достаточно тихо открыть дверь. Делла носит ключ, знает каждую скрипучую доску и способна пройти по дому беззвучно. Но она желает карабкаться по груше.

Я опускаю руку и замечаю на пальцах серую пыль с наружного края рамы.

— Где можно умыться?

Делла указывает в конец коридора, туда, где я прежде заметил душевую.

— Там. Раковина сразу справа.

Помещение небольшое, облицованное светлой плиткой. Вдоль стены стоит глубокая металлическая ванна, над ней закреплён громоздкий душевой распылитель. Напротив — раковина, полка с полотенцами и табурет.

Я прикрываю дверь и машинально тянусь к защелке. Но та заела — язычок не выходит из гнезда.

А еще здесь стоит маленький табурет. Причем не возле ванны, где был бы полезен, если бы нужно было залезть в ванну или дотянуться до чего-то на верхней полке. Его придвинули к двери. На плитке тянутся короткие белёсые царапины от ножек, а на внутренней стороне створки темнеет вмятина точно на высоте сиденья. Кто-то регулярно подпирает дверь.

Я открываю оба крана. Вода сперва кашляет воздухом, потом течёт ровной тёплой струёй. Мою руки медленно, хотя пыль исчезает почти сразу.

— Давно сломана защёлка? — спрашиваю громко.

— Больше года.

— И родители не могут вызвать мастера?

— Оскар обещал починить, но он постоянно забывает. Мама тоже считает, что можно просто предупредить, когда моешься.

— Оскар — это твой отец?

— Нет. Папа умер, когда я была маленькой. Оскар женился на маме четыре года назад. Он мой отчим.

Отчим, значит.

Первое объяснение, которое пришло в голову: Оскар бьёт её. Страх перед мужской рукой, желание не попадаться в коридоре, подарки после «ссор» — всё подходит к домашнему насилию. Но сломанная защёлка у душевой и табурет плохо укладываются именно в побои. Вызов мастера обошёлся бы дешевле любой вещи из комнаты Деллы. Получается, Оскар сознательно счел защёлку ненужной. Для чего ему нужна возможность войти, когда она раздета и не может защититься ничем, кроме табурета?