Она видит инвалидную коляску.

«Вот как они это делают», — думает она, ощущая триумф. – «Вот как они заставляют свои жертвы останавливаться. Затем тот, с кем они работают — настоящий злодей — выпрыгивает из фургона и делает всё остальное».

Ей действительно нужно перестать испытывать судьбу. Она делает еще три снимка коляски, выходит из гаража и закрывает дверь. Она поворачивается к изгороди, собираясь вернуться тем же путем, и тут раздается слабый голос:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Я упала, и мне ужасно больно!

Холли не проведёшь. Даже близко не получится. Отчасти потому, что кто-то упал слишком вовремя, но главным образом потому, что ее собственная мать разыгрывала ту же самую карту "ой, как больно", когда хотела, чтобы Холли осталась рядом... или, если не получится, то чтобы ушла с чувством вины, чтобы вернуться поскорее. Долгое время это срабатывало. «А когда это перестало срабатывать», — думает Холли, — «они с дядей Генри провели со мной аферу».

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!

Холли уже почти уходит через изгородь, оставляя женщину — Эмили Харрис, без сомнения — наедине со своими эмоциями, но потом передумывает. Она идет к концу гаража и заглядывает за него. Женщина лежит на ступеньках с приподнятой ногой и согнутой за спиной рукой. Ее халат задрался до середины бедра. Она костлявая, бледная, хрупкая, и, несомненно, страдает. Холли решает устроить небольшое представление. «Мы будем, как Бетт Дейвис и Джоан Кроуфорд в фильме "Что случилось с Бэби Джейн?"[156], — думает она. – «А если выйдет ее муж, то тем лучше».

— Боже мой! — говорит она, подходя к упавшей женщине. — Что случилось?

— Я поскользнулась, — говорит женщина. Дрожь в ее голосе натуральна, но Холли думает, что последовавший всхлип боли — это летний театр. — Пожалуйста, помогите мне. Вы не могли бы выпрямить мою ногу? Я не думаю, что она сломана, но...

— Может быть, вам нужна инвалидная коляска, — сочувственно говорит Холли. — Кажется, в вашем фургоне есть такая?

Глаза Эмили Харрис при этом слегка мерцают, затем она издает стон. Холли думает, что это не фальшь. Этой женщине действительно больно, но она также находится в отчаянном положении.

Холли наклоняется, держа руку глубоко в сумке. Она не сжимает рукоятку револьвера Билла 38-го калибра, но касается его короткого ствола.

— Скольких вы похитили, профессор Харрис? Я точно знаю о четырех, и думаю, что может быть еще один, писатель. И для кого вы их похищали? Вот что я действительно хочу...

Эмили резко вытаскивает руку из-за спины. В ней находится электрошокер "Вайпертек ВТС-989", известный в доме Харрисов как "Вещь номер один". Он выдает 300 вольт, но Холли не дает ей шанса привести его в действие. С того момента, как она увидела Эмили Харрис, так искусно устроившейся на ступеньках дворика, она не доверяла руке за спиной этой женщины. Она выхватывает из сумки револьвер Билла за ствол и одним плавным движением ударяет прикладом по запястью Эмили. "Вещь номер один", не выстрелив, падает, лязгая по декоративным кирпичам.

— Ой! — визжит Эмили. Этот вопль полностью подлинен. — Ты сломала мне запястье, ты сука!

— Электрошокеры в этом штате запрещены, — говорит Холли, наклоняясь, чтобы поднять его, — но я думаю, что это будет наименьшей из ваших проблем, когда...

Она видит, как глаза женщины смещаются, и начинает поворачиваться, но слишком поздно. Электроды Вайпертека достаточно мощны, чтобы пробить три слоя одежды, даже если верхний слой — зимний пуховик, а на Холли лишь хлопчатобумажная рубашка. Электроды "Вещи номер два" проникают через рубашку и заднюю застежку лифчика без проблем. Холли поднимается на носочки, вскидывает руки вверх, как футбольный арбитр, сигнализирующий о хорошем ударе, и рушится на кирпичи.

— Слава Богу, кавалерия подоспела, — говорит Эмили. — Помоги мне встать. Эта пронырливая дрянь сломала мне запястье.

Он так и делает, и, глядя на Холли, Эм начинает смеяться. Это просто дрожащее хихиканье, но достаточно искреннее.

— Это заставило меня на мгновение забыть о спине, вот так-то. Мне нужен компресс и, возможно, один из твоих особых чаев. Она мертва? Пожалуйста, скажи мне, что она не мертва. Мы должны выяснить, как много она знает и рассказала ли она еще кому-то.

Родди опускается на колени и кладет пальцы на шею Холли.

— Пульс слабый, но он есть. Придет в себя через час-два.

— Нет, не придет, — говорит Эмили, — потому что ты сделаешь ей укол. И не валиум, а кетамин. — Она кладет здоровую руку на поясницу и потягивается. — Кажется, спине даже стало лучше. Может, мне стоило раньше попробовать терапию бетонными ступеньками. Мы выясним всё, что нам нужно, а затем убьем ее.

— Наверное, это конец, — говорит Родди. Его губы дрожат, глаза влажные. — Слава Богу, у нас есть таблетки...

Да. Есть. Эмили принесла их. На всякий случай.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Не спеши нас хоронить, любимый, не спеши. В любом случае, ее шпионские игры закончились. — Она наносит Холли жестокий и злобный удар по ребрам. — Вот тебе за то, что суешь свой нос не в свое дело, сучка. — Затем обращается к Родди. — Возьми одеяло. Нам придется тащить ее. Если она сломает ногу, когда мы будем спускать ее по лестнице в подвал, тем хуже. Она не будет долго мучиться.

22

В девять часов вечера Пенни Даль сидит на крыльце своего небольшого аккуратного домика Кейп-Код в пригороде Апривер, примерно в двенадцати милях к северу от центра города. День выдался жарким, но сейчас прохладно, а здесь приятно. Несколько светлячков — не так много, как в детстве Пенни, — выстраивают беспорядочные узоры над лужайкой. Ее телефон лежит у нее на коленях. Она ждет, что он зазвонит в любую минуту. Она ждет обещанного звонка от ее частного детектива.

К девяти пятнадцати, когда звонка всё еще нет, Пенни начинает раздражаться. Когда его нет и в девять тридцать, она закипает. Она платит этой женщине, и даже больше, чем может себе позволить. Герберт, ее бывший, согласился внести свою лепту, что облегчает бремя, но всё равно деньги — это деньги, а встреча — это встреча.

В девять сорок она звонит на номер Холли и попадает на голосовую почту. Коротко и ясно: "Вы позвонили Холли Гибни. В данный момент я не могу ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте короткое сообщение и номер для обратного звонка".

— Это Пенни. Вы должны были связаться со мной в девять часов. Перезвоните мне немедленно.

Она завершает звонок. Наблюдает за светлячками. У нее всегда был короткий запал — об этом могли бы свидетельствовать и Герберт Даль, и Бонни, — и к десяти часам она уже не просто кипит, а бурлит. Она снова звонит Холли и ждет сигнала. Когда он звучит, она говорит:

— Я подожду до десяти тридцати, потом лягу спать, и можете считать, что наши деловые отношения прекращены. — Но эти безобидные слова недостаточно выражают ее гнев. — Вы будете уволены. — Она с силой нажимает на кнопку завершения разговора, как будто это поможет.

Наступает десять тридцать. Затем без четверти одиннадцать. Пенни ощущает, что она промокла от росы. Она звонит еще раз и получает очередную порцию голосовой почты.

— Это Пенни, ваш работодатель. Бывший работодатель. Вы уволены. — Она собирается завершить звонок, но тут ей приходит в голову еще одна мысль. — И верните мои деньги! От вас не было никакого толка!

Она гордо шествует в дом, бросает телефон на диван в гостиной и идет в ванную чистить зубы. Она смотрит на себя в зеркало — слишком худая, слишком бледная, выглядящая на десять лет старше своего возраста. Нет, на все пятнадцать. Ее дочь пропала, возможно, мертва, а ее первоклассный детектив, наверное, выпивает где-то в баре.

Она плачет, когда раздевается и ложится в постель. Нет, не пьет в баре. Некоторые суперсыщики, несомненно, пьют, но только не эта мышь с ее маской на всё лицо и о-очень актуальным приветствием локтями. Скорее всего, она сидит дома и смотрит телевизор с выключенным телефоном.