Барбара мысленно прокладывает маршрут от Белл-кампуса по Ридж-роуд к парку. К детской площадке в парке. Что, если это произошло там? Там есть парковка, и если там был фургон, подобный тому, что на видеозаписи из магазина с Бонни...
Что-то кольнуло ее. Что-то, связанное с фургоном? С Ридж-роуд? С обоими? Она не знает, хотя уверена, что Датч Спайглас знал бы.
Звонит ее телефон. Это Джером. Он спрашивает ее о последних новостях. Она рассказывает ему о звонках, которые она сделала, и о том, который не сделала — Иззи Джейнс. Он говорит, что она, наверное, правильно не позвонила Иззи. Он говорит, что он уже в Нью-Джерси, но не хочет превышать ограничение скорости более чем на пять миль в час. Барбара не спрашивает его почему — потому что за рулем черный. Он даже не хочет рисковать, разговаривая по мобильному телефону во время движения. Он заехал в зону отдыха, чтобы позвонить ей оттуда, и хочет поскорее отправиться в путь.
Перед тем как он завершит разговор, Барбара вырывает из себя свой худший страх:
— А что, если она мертва, Джей?
Наступает пауза. Она слышит шум автомобильного движения. Затем он говорит:
— Нет, она не мертва. Я бы почувствовал, если бы это было так. Мне пора, Ба. Я буду дома к одиннадцати.
— Я собираюсь прилечь, — говорит Барбара. — Может быть, что-то придет мне в голову. У меня такое чувство, что я знаю больше, чем мне кажется. У тебя когда-нибудь было такое чувство?
— Довольно часто.
Барбара идет в свою комнату и ложится на кровать. Она не надеется заснуть, но, может быть, ей удастся прояснить свои мысли. Она закрывает глаза. Она думает об Оливии и ее многочисленных рассказах. Она вспоминает, как спросила старую поэтессу о знаменитой фотографии, на которой она запечатлена с Богартом перед фонтаном Треви. В частности, о ее широко раскрытых глазах, почти испуганной улыбке. Оливия говорит: "Если я и выглядела испуганной, то только потому, что его рука лежала на моей заднице".
Барбара засыпает.
23
Холли оказывается на застекленной террасе дома престарелых "Роллинг-Хиллз". Здесь нет никого, кроме ее матери и дяди. Они сидят за одним из столов, смотрят трансляцию боулинга по телевизору с большим экраном и пьют из фужеров чай со льдом.
— Можно мне тоже? — хрипло просит Холли. — Ужасно хочется пить.
Они оглядываются, салютуют ей фужерами и продолжают пить. В фужеры вставлены лимонные дольки, а на стенках образовались капли конденсата. Холли думает о том, как бы ей хотелось высунуть язык и слизать эти маленькие капельки конденсата со стенок бокалов. Она облизала бы их до самого верха, обсосала бы лимонные дольки, а потом осушила бы оба бокала.
— Ты не смогла бы грамотно распорядиться таким количеством денег, — говорит дядя Генри и делает глоток. — Мы сделали это для твоего же блага.
— Ты хрупкая и беззащитная, — говорит Шарлотта и делает свой глоток. Так утонченно! Как она не может жадно хлебнуть? Холли опустошила бы оба бокала, если бы только они дали их ей.
Шарлотта протягивает Холли свой фужер:
— Ты можешь взять его.
Дядя Генри протягивает свой:
— Можешь взять и этот.
И вместе, напевая, как дети:
— Как только ты согласишься прекратить все свои опасные глупости и вернешься домой.
Холли вырывается из этого сна. Реальность — это клетка в подвале Харрисов. Ребра всё еще болят, а рана на руке выглядит так, словно ее облили жидкостью для зажигалок и подожгли, но все эти боли — ничто по сравнению с неумолимой жаждой. По крайней мере, рана от пули, кажется, перестала кровоточить; то, что находится на ее импровизированной повязке, уже не красное, а коричневое. Она думает, что снять рубашку с раны будет очень больно, но не это ее главная проблема сейчас.
Она поднимается на ноги и идет к решетке. Возле лестницы лежит тело Родни Харриса. Эмили свалилась окончательно и лежит теперь на боку. Должно быть, она оставила дверь на кухню открытой, потому что рядом с Родди уже скучковались мухи, которые пробуют его пролитую кровь. А пробовать есть что.
Холли думает: "Я бы продала душу за бокал пива... а я его даже не люблю".
Она вспоминает, как закончился ее сон, этим детским напевом: "Как только ты согласишься прекратить все свои опасные глупости и вернешься домой".
Она уверяет себя, что кто-то придет. Рано или поздно кто-то должен прийти. Вопрос лишь в том, в каком состоянии она будет, когда это произойдет. И будет ли она вообще жива. Но даже сейчас, когда у нее всё болит, когда за клеткой, в которой она заперта, лежат два трупа, когда ее мучает жажда...
— Я ни о чем не сожалею, — хрипит она. — Ни о чем.
Ну, только об одном. Прятаться за бензопилами было большой ошибкой.
Холли думает: "Мне нужно научиться больше доверять себе. Придется поработать над этим".
24
Барбара тоже видит сон. Она врывается в гостиную дома Оливии Кингсбери на Ридж-роуд и застает Оливию, сидящей в привычном кресле, читающей книгу "Погружение на месте крушения" Адриенны Рич[161] и поедающей маленький бутерброд. На столе рядом с ней дымится чашка горячего чая.
— Я думала, ты умерла! — плачет Барбара. — Мне сказали, что ты умерла!
— Чушь собачья, — говорит Оливия, откладывая книгу. — Я вполне намерена отметить свое столетие. Рассказывала ли я тебе о том, как Хорхе Кастро выступил на собрании, где решалась судьба Поэтической мастерской? С лица Эмили не сходила улыбка, но ее глаза...
Раздается трель мобильного телефона Барбары, и сон рушится. Он был прекрасен, потому что в нем Оливия была жива, но это был всего лишь сон. Она хватает телефон и видит на экране фотографию улыбающейся матери. Она также видит время: 16:03. Джером, должно быть, уже в Пенсильвании.
— При... — Ей приходится прочистить горло. — Привет, мам.
— Ты вздремнула?
— Я просто хотела прилечь, но, кажется, заснула. Мне приснилось, что Оливия еще жива.
— О, дорогая. Мне так жаль. Мне снились такие же сны после смерти твоей бабушки Энни. Мне всегда было жаль просыпаться.
— Да, как-то так. — Барбара проводит рукой по волосам и думает о том, что говорила ей во сне Оливия, когда ее разбудил телефон. И о своей мимолётной мысли о фургоне на записи с камер наблюдения, кажется, это может быть важным. «Датч бы знал», — думает она. – «Датч бы всё это разгадал».
— ... Холли?
— Что?
— Я спросила, не нашли ли вы Холли. Или не выходила ли она на связь.
— Нет, пока нет. — Она по-прежнему не намерена рассказывать Тане о своих страхах. Может быть, после возвращения Джея, но не раньше.
— Вероятно, она на севере штата, занимается делами своей матери. — Таня понижает голос. — Я бы никогда не сказала этого Холли, но Шарлотта Гибни умерла не от ковида, она умерла от глупости.
Барбара не может сдержать улыбку.
— Думаю, Холли сама это знает, мам.
— Я позвонила, чтобы сказать, что мы с твоим папой идем ужинать в супер-пупер ресторан.
— Отлично! — говорит Барбара. — В какой?
Таня говорит ей, но Барбара едва слышит. У нее в голове словно молния сверкнула.
"Которого именно?".
-... запланированный день.
— Окей, понятно.
Таня смеется.
— Ты вообще меня слышала? Я сказала, что нам пришлось устроить юбилейный ужин заранее, потому что отец будет в отъезде в запланированный день. Если захочешь, деньги на еду навынос в кухонном ящике, посмотри там...
— Хорошо провести время, мам. Мне нужно идти. Люблю тебя.
— Люблю тебя то...
Но Барбара заканчивает разговор и прокручивает в мессенджерe свою переписку с Холли. Вот это сообщение: "Которого именно?"
Барбара задала этот вопрос, потому что знала двух мужчин на фотографии, которую прислала ей Холли. Один из них был Кэри Дресслер, соблазнительный молодой парень, по которому сохли все девчонки на уроках физкультуры. Другой — профессор Харрис. Она видела, как он мыл машину, когда она пришла к Эмили Харрис, надеясь на знакомство с Оливией Кингсбери. В тот теплый зимний день оба гаражных бокса Харрисов были открыты, и в одном из них стоял фургон. Заметил ли он, что она смотрит на фургон, и поэтому поспешил закрыть гаражные ворота? Чтобы спрятать от ее глаз?
