— Слишком худая, — заявляет он.

— Она и так миниатюрная. Уверена, голодовка по дороге сюда не помогла, — защищает меня экономка.

Тем не менее доктор осуждающе цокает, продолжая осмотр. Сначала он просматривает мои волосы. Я морщусь, чувствуя, как его ногти в резиновых перчатках скребут по коже головы. Должно быть, проверяет на вши. Меня пробирает дрожь от одной мысли. Он надавливает на мою челюсть, ощупывает под ушами, затем нажимает большими пальцами на подбородок, чтобы открыть рот и запрокинуть голову для осмотра. Я такая хрупкая в его сильной хватке, особенно за шею. Я чувствую вкус своего застоявшегося кофейного дыхания, что только добавляет унижения. Хотелось бы мне почистить зубы. Он отпускает мою челюсть и возвращается к саквояжу за другим инструментом. Я шиплю, когда холодный стетоскоп прижимается к грудине. Он молчит, затем хватает меня за запястье и, глядя на часы, щупает пульс. Его руки ощупывают живот и спину. По ходу осмотра он задаёт вопросы, которые Хильда переводит. Возраст? Двадцать шесть. Больно ли мне, когда он нажимает в некоторых местах? Нет. Когда я последний раз была у врача? Не помню. Когда были последние месячные, принимаю ли я лекарства, есть ли какие-либо болезни в анамнезе? Ничего, никаких болезней, месячные нерегулярные. Я снова пытаюсь мысленно перенестись в театр, когда он осматривает мои лобковые волосы, вульву и внутреннюю поверхность бёдер. Жар приливает к шее и лицу. Я зажмуриваюсь в безмолвной молитве, чтобы он не злоупотребил своим положением. Слава Богу, он этого не делает. И слава Богу ещё раз, когда доктор заканчивает. Он снимает резиновые перчатки и бросает их в мусорную корзину. Наконец-то я могу дышать. Он забирает свои вещи, кивает Хильде и молча уходит, даже не взглянув на меня. Хильда укутывает меня в халат, который достаёт из шкафа, и закрывает дверь в мою комнату, чтобы я могла побыть наедине.

— Давайте приведём вас в порядок. Да? — Она осторожно подбирает мою грязную одежду, быстро сворачивая её в узел, чтобы я не видела нижнее бельё. Перед уходом она поворачивается ко мне, чтобы представиться как следует. — Меня зовут Хильда, дорогая. Как мне вас называть?

Я колеблюсь, даже не зная, стоит ли ей говорить. Назвать своё имя — значит сделать что-то необратимым. Ты перестаёшь быть тем анонимным человеком, с которым перекидываешься парой фраз в поезде, или той женщиной из цветочного магазина, которую навещаешь в отпуске в чужом городе. Сказать ей своё имя означает признать, что я здесь застряла. Реалистично говоря, я здесь застряла. По крайней мере, на данный момент. Чтобы пауза не затянулась и она не усомнилась, понимаю ли я французский, я должна ответить. Я мягко вздыхаю и улыбаюсь ей в ответ.

— Жюльенна.

— Что ж, Жюльенна, приятно познакомиться. Я вернусь за вами, когда ванна будет готова.

Она закрывает за собой дверь, и щёлкает замок. Я снова сажусь на кровать, беру ещё один кусок тоста и решаю доесть его, пока жду. Когда Хильда возвращается, она даёт мне пару тапочек. Они чудесно мягкие. Я шевелю пальцами внутри, чувствуя подкладку. Хильда проводит меня из комнаты — впервые с тех пор, как я здесь. Хотя мне страшно, обещание горячей ванны — отличный мотиватор.

В тот день, в ярости и панике, я толком не разглядела окружение. Меня ведут по коридору, полному закрытых дверей. Деревянные стены — тёмно-вишнёвого цвета, через каждые пару футов висят электрические бра. Мы останавливаемся перед открытой дверью, и она проводит меня в пахнущую паром ванную с блестящей белой плиткой. Пол выложен небесно-голубой плиткой. На корзине для белья в углу лежит стопка одежды. Корзинка с туалетными принадлежностями стоит на раковине. Ванна на львиных лапах манит меня завитками пара. Хильда закрывает дверь, снимает с меня халат и вешает его на вешалку позади себя. Она подводит меня к ванне и помогает опуститься в воду. Я не помню, когда последний раз я так роскошно нежилась в горячей воде. Дома мы экономно расходовали дрова. Вода не оставалась тёплой долго, мы мылись быстро — едва успевали намылиться и выскочить. Эта ванна невероятно расслабляет, её тепло удерживает меня на месте, а со всех сторон окутывает успокаивающий запах лавандового масла.

Хильда придвигает табурет за мной, окунает маленький ковшик в воду, запрокидывает мою голову назад и поливает волосы. Её пальцы нежно и глубоко массируют кожу головы, пока она вмывает то, что пахнет и ощущается как очень дорогой шампунь. Её движения такие тёплые и материнские, но меня охватывает тревога. Часто ли этот месье Вольф приводит сюда девушек? Такова ли работа Хильды — успокаивать их, потому что она знает, что произойдёт? Кто такой этот Вольф? Это тот человек, который удерживал меня в первый день? Или тот внушительный мужчина у ворот? Мой желудок снова скручивает. Она снова льёт тёплую воду мне на голову, смывая мыло. Я смотрю, как мыльная пена собирается вокруг груди. Она оборачивает мои волосы полотенцем и оставляет меня с мочалкой, чтобы я могла помыться наедине. Уходя, я замечаю, как её пальцы поворачивают задвижку изнутри, прежде чем дверь закрывается. Впервые я не остаюсь запертой — они оказываются по ту сторону. Я намыливаюсь ещё более дорогим мылом, встаю, чтобы помыть пах, ноги и ступни. Как бы ни было восхитительно снова стать чистой после столь долгого времени, трепет в желудке становится всё хуже. Я боюсь, что мой вкусный кофе попросится наружу. Вместе с калориями и кофеином, пробуждающими мой мозг, вся тяжесть пережитого резко обрушивается на передний план сознания. Наш театр разгромили. Адриен, возможно, мёртв. Нас согнали в лагерь, потом в поезд — в другой, больший лагерь. Я ехала без нормальной еды и воды несколько дней среди больных и мёртвых. Меня против воли затащили в этот дом, усыпили и… что теперь?

Пока я прокручиваю события в голове, я выполняю остальные действия на автомате. Я обнаруживаю себя сухой, в свежей одежде, в чистых туфлях почти по размеру и втирающую масло камелии по волосам. Слив ванны булькает, унося остатки воды. Я смотрю в зеркало на призрака с моим лицом. Её глаза смотрят в ответ — широко распахнутые от страха и затуманенные. Спустя секунду слёзы градом катятся по лицу. Я падаю на пол, сотрясаясь от рыданий, и сворачиваюсь клубком. У меня отняли всё, что я когда-либо любила. Мой дом, моего любимого, мою семью, а теперь и мою свободу. Под этим роскошным домом — лагерь, пропитанный отчаянием и смертью. Где моя труппа? Их тоже выдернули из очереди? Почему нацисты крушили мою сцену топорами?

Маленькие шаги раздаются за дверью ванной. Я должна взять себя в руки. Я поднимаюсь с пола и плещу холодной водой в лицо. Тихий стук в дверь, и следом тихое: «Мадам?» заставляют меня поторопиться. Я вытираю лицо и открываю дверь Хильде. Увидев меня в порядке, она гордо сияет. Это сходство заставляет меня скучать по маман и почти снова отправляет в пропасть. Она разворачивается, чтобы вести меня по коридору. Я делаю дрожащий выдох и следую за ней. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Я бросаю взгляд в сторону своей спальни и замечаю окно. Достаточно ли оно большое, чтобы пролезть? Смогу ли я сбежать глубокой ночью? Но как только я сворачиваю к двери в свою комнату, Хильда трогает меня за плечо.

— Идите за мной, дорогая, — зовёт она.

Я провожаю её взглядом: она поворачивает направо, к лестнице, и начинает спускаться. Я смотрю на комнату, в которой внезапно почувствовала себя в наибольшей безопасности, а затем снова на её седой пучок, подпрыгивающий на ступеньках. Её шаги замирают — она, наверное, гадает, где я. Ужас сжимает сердце. Я снова вся дрожу. А я вообще переставала? В нерешительности я делаю два шага назад, к спальне. Хильда вернулась за мной и стоит, протянув руку.

— Идёмте же, — ласково уговаривает она, словно испуганного ребёнка. — Здесь никого нет, только мы.

Я ещё раз оглядываюсь через плечо, а затем заставляю себя сделать первый шаг к ней. Потом ещё один, и ещё — пока наконец не оказываюсь у перил. Я вцепляюсь в них пальцами. Глядя на Хильду, я замечаю, что зрение затуманивается. Я медленно дышу носом, чтобы успокоиться и не рухнуть с лестницы. Часть меня верит, что это было бы неплохо. Хильда снова улыбается, поднимаясь на несколько ступенек навстречу. Я сжимаю губы в неуверенной улыбке. Мне ничего не остаётся, кроме как слушаться. Моя нога нерешительно отрывается от края лестницы. Когда она опускается на следующую ступеньку, это — официальный первый шаг в мой таинственный новый дом. И в мою новую тюрьму.