Но после вторжения в Париж, хотя эти особенные ночи в ресторанах резко прекратились, его собственные ночные выходы стали чаще. С кем, чёрт возьми, он мог встречаться, когда нацисты ввели комендантский час и кишмя кишели в каждом уголке Парижа? Я начала думать, что, возможно, мне придётся бежать из Парижа, если я больше не смогу выступать в своём театре. Это также означало оставить Адриена. До того дня, когда к нему обратились с особым предложением организовать спектакль.

С момента облавы прошёл почти месяц. Я предполагаю, что нахожусь здесь уже около двух недель с тех пор, как сошла с поезда. Я не перестаю думать об Адриене и о том, где он. И о том, как он эгоистично решил бросить всю свою труппу в грубые руки нацистов. Если бы дело было в его собственной выгоде, я бы не удивилась. Адриен эгоистичен — до такой степени, что преувеличивает свою плохую близорукость, чтобы не идти защищать свою страну на войну.

— Я лучше буду сражаться искусством, чем пистолетами, — говорил он.

Он также использовал свой театр, чтобы создать гарем из женщин. Но это моя собственная дурацкая вина, что я осталась.

Делая утреннюю растяжку, я размышляю о воспоминаниях о нашей первой встрече много лет назад. Когда меня только зачислили в настоящую танцевальную академию, там действовало строгое правило, что учёба всегда должна быть в приоритете. Сначала проблем не было, пока мой преподаватель Адриен не увидел мой истинный потенциал. Он был героем в моих глазах. Он был харизматичным и умел так владеть аудиторией или студией, что у тебя не было выбора, кроме как слушать. Каким-то образом он уговорил моих родителей позволить мне жить с ним и его лучшими ученицами, чтобы я могла сосредоточить всё своё внимание на танцах. Он обещал им, что, когда я закончу, он сможет вывести меня на профессиональную сцену в течение года, и я буду на пути к тому, чтобы стать прима-балериной. Сначала нерешительная, моя маман поняла, что её дочь теперь может осуществить свою мечту. Папа тоже скептически относился. Но после того, как он увидел наше первое выступление, он понял, что Адриен не просто пускает пыль в глаза.

Когда я начала жить с ним и девушками, мы стали той труппой, которую я знаю сегодня. Адриен научил меня очень многому. Я могла двигаться так же легко, как пёрышко, подхваченное мягким ветерком. Я научилась использовать каждый дюйм своего тела — от кончиков пальцев ног до кончиков пальцев рук — чтобы рассказывать историю. После того, как мы так интимно двигались вместе на уроках и в студиях, он впервые научил меня истинному значению «la petite mort» («маленькая смерть» — французская метафора оргазма). Мне сказали, что если я не испытала настоящей страсти как женщина, то не смогу должным образом передать её зрителю. Эти… внеклассные уроки превратили наши отношения «учитель-ученица» в страстные. Тогда я не думала о его возрасте. Когда привлекательный мужчина хвалит тебя, относится по-особенному и обещает славу, легко поддаться всему этому вниманию. Особенно когда эти же привлекательные мужские руки ощупывают тебя во время урока. Касаются твоей талии, бёдер, внутренней поверхности ног… Твои гормоны, вся эта похвала и обожание, которое ты получаешь, пересиливают логику и заставляют сделать очень-очень глупую вещь. Когда обещания выпуститься из учениц в кордебалет, затем в дублёрши и наконец стать прима-балериной к семнадцати годам и имя которой будет у всех на устах — сбываются, тебе хочется любить его в ответ за всё, что он для тебя сделал. Оглядываясь на это сейчас, десять лет спустя, я жалею, что не могу защитить ту маленькую девочку, которой я когда-то была, и уберечь её от глупой ошибки с мужчиной, который в конце концов разобьёт ей сердце.

Дом просыпается, вырывая меня из моих размышлений. Райнер молча проходит мимо моей двери и спускается вниз. Хильда возится, выключив будильник. Я заканчиваю свои плие и решаю, что пора освежиться перед новым днём. Сегодня суббота в доме Вольфа. Я довольно быстро освоилась с распорядком. Суббота ничем не отличается от остальных дней недели. У нас с Хильдой по-прежнему есть свои обязанности, а Райнер приводит себя в порядок и готовится к новому дню.

— Guten Morgen. Bonjour, [ «Доброе утро» (нем.), «Здравствуйте» (фр.)] — приветствует он нас обоих, взяв яблоко.

Он замечает планшет с кладовой рядом с моей тарелкой и снова смотрит на Хильду.

— Ага. Пожалуйста, добавьте к сегодняшней доставке побольше. Я принимаю сегодня вечером сослуживцев. Сделайте жаркое, если сможете — курицу или свинину, что угодно. И научите Жюльенну, что полагается.

Я сосредоточенно намазываю джем на круассан, пока мой мозг переводит. Я оживляюсь, только когда слышу своё имя. Райнер встречается со мной взглядом, прежде чем переключить внимание обратно на Хильду, которая явно расстроена.

— Райнер! Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты не предупреждаешь о вечеринках заранее! — Она выхватывает список покупок и начинает яростно его переделывать. — Сколько человек?

— Всего трое офицеров с их спутницами плюс мы трое. Ничего грандиозного, моя дорогая. Если я знаю тебя так, как знаю, то знаю, что ты справишься. К тому же это хороший урок для Жюльенны — как готовиться к неожиданностям.

Я прикусываю язык, почти буквально. Ужин в последнюю минуту — вот это неожиданность. Я почти забыла о своих собственных неожиданных проблемах в Париже: очереди за едой, карточки, постоянная угроза нацистов и продажные полицейские, готовые доказать что угодно своим новым хозяевам.

— Жюльенна? — зовёт Райнер, приближаясь к входной двери.

Я вскакиваю — слишком погрузилась в свои горькие мысли и забылась. Я как обычно помогаю Райнеру с пальто, перчатками и фуражкой.

— Не позволяй Хильде тебя пугать. Она ненавидит сюрпризы в последнюю минуту, но, думаю, в стрессовой ситуации она расцветает.

Он подмигивает. Не Хильда меня пугает. Это ты и то, как по-дьявольски французский мурлычет из твоего рта. Я пытаюсь изобразить улыбку и лёгкий смех, но это выглядит неестественно и совершенно неубедительно. Райнер тоже это замечает. Его рука без перчатки тянется ко мне, пальцы нежно убирают прядь выбившихся волос за ухо. Это знакомое движение вызывает у меня одновременно желание закричать и растаять.

— Ты в порядке?

Его сладкий тон и беспокойство — это слишком много, я чувствую, что вот-вот развалюсь на части. Нет! Нет, ты, идиот, я не в порядке! — хочется мне закричать. Мне хочется толкнуть его и выбежать за дверь. Но бесполезно. Поэтому я пытаюсь солгать.

— Да… просто устала. Боюсь, я плохо спала.

Выражение беспокойства на лице Райнера слишком доброе. Мне даже становится стыдно, что я ему лгу.

— Мой милый воробушек, — он наклоняется ближе, его голос — мягкий, утешающий шёпот, — тебе не о чем беспокоиться. Теперь ты в безопасности. Здесь с тобой ничего плохого не случится.

Безопасность. Чувство, которое было утрачено для меня с мая прошлого года, когда нацисты захватили мою страну. Теперь я в доме одного из них. Но его утешительные слова, добрые жесты и гостеприимный дом возвращают мне все те хорошие ощущения, которые даёт безопасность. Я должна быть осторожной. Хотя всё это хорошо, это не меняет моих обстоятельств. Райнер остаётся тем, кто он есть, а я остаюсь его пленницей.

— À bientôt, [ «До скорого» (фр.)] — он приподнимает фуражку в мою сторону перед уходом.

Хильда на кухне ведёт целый спор сама с собой. Я подхожу помочь убрать со стола после завтрака.

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

Хильда берёт себя в руки, но ненадолго.

— Райнер принимает сегодня вечером гостей, дорогая. Меня это просто бесит, потому что он почти никогда не предупреждает, а мы только что вместе составили список. Он не понимает, как тщательно я должна планировать запасы еды на всю неделю, а потом он вставляет палку в колесо.

Я впервые вижу, чтобы она жаловалась на него.

— Просто я люблю всё подготовить, вот и всё. А тут ещё нужно научить вас принимать гостей вдобавок к организации всего в последнюю минуту.