— Не скажу.

— Тогда ты обрекаешь нас обоих.

— Но ты хочешь продолжать, — шепчу я.

— Я также хочу разнести этот мир в щепки, лишь бы оставаться на этом задании дольше, чем положено, — гремит он, его огромная ладонь накрывает мою спину, вжимая меня в свою грудь. — Но как ты думаешь, хорошая ли это затея?

То, как это прозвучало — с явным намеком на то, что по пути он определенно причинит вред другим людям, — заставляет меня уклониться от ответа.

Медленно его рука разжимается, он отворачивается, вцепляясь в стол так, будто ему нужна опора. Я касаюсь своего горла; все мое тело ощущает утрату его близости. Я делаю шаг, чтобы сократить созданную им дистанцию, но он вскидывает руку.

— Нет. — Его голос хриплый, в этом единственном слове сочится мука.

Он выглядит так, будто только что совершил нечто необратимое, непростительное, и теперь отчаянно борется с собой, чтобы не повторить это снова. Видит бог, я хочу, чтобы он проиграл эту битву — хочу так сильно, что это причиняет боль.

— Это больше никогда не должно повториться, — выносит он вердикт. Контроль с боем возвращается в его голос. Рано или поздно он победит в этой схватке, и мне следовало бы позволить ему это.

Но я слишком эгоистична.

Теперь, когда я вкусила возможность нашего «мы», я не могу не цепляться за нее. Этот человек понятия не имеет, что он со мной сделал. Насколько это притягательно и пьяняще — знать, что я способна ввергнуть его в плотский грех. Я хочу, чтобы это было не просто призрачной возможностью где-то в облаках. Я хочу воплотить это в реальность.

Но когда он выпрямляет спину и снова смотрит на меня, его прекрасное лицо заковано в железную решимость. Это броня, которая в зародыше подавляет мою робкую уязвимость.

Я издаю прерывистый вздох, понимая: это та самая точка, где мне стоит остановиться. От этого зависит мое достоинство. А если и есть что-то, что я больше не готова терять, так это оно.

— Пошли, — приказывает он, и его голос теперь так пропитан контролем, будто он ни на мгновение его не терял. — День был долгим. Надеюсь, захватывающим.

— Потрясающим, — выдавливаю я, с трудом скрывая разочарование.

— Хорошо. Я рад, что тебе понравилось, — произносит он, ведя меня через ряды пустующих рабочих мест к лифтам. — Потому что впереди нас ждет еще много таких дней.

Если бы не его ранящее безразличие после нашего первого поцелуя, мое сердце подпрыгнуло бы от восторга. Но сейчас мой тон бесцветен:

— Неужели?

Он заходит в лифт, я следую за ним. Он нажимает кнопку подземной парковки.

— Именно так. Теперь у тебя есть стажировка в «Gekko». Оплачиваемая.

Я резко вскидываю голову, и при этих словах у моего сердца вырастают маленькие трепещущие крылья. Кира говорила, что так и будет, но услышать об этом как о свершившемся факте — совсем другое дело.

— Оплачиваемая?

Дело не в том, что мне нужны деньги. Hentai Hellcat позаботилась об этом, даже если Бобби и держит мертвой хваткой все мои счета. Но сама мысль о том, чтобы зарабатывать их так, занимаясь любимым делом в одной из самых известных анимационных студий мира? Это ощущается совершенно иначе.

— Спасибо. — Эти слова — самые искренние из всех, что когда-либо слетали с моих губ.

Остаток пути в лифте мы проводим в молчании, но когда двери открываются на подземной парковке, я больше не могу сдерживать вопрос.

— Почему ты сделал это для меня? — Осознает он это или нет, но это самый масштабный поступок, который кто-либо совершал ради меня. К тому моменту, когда он открывает дверь машины, чтобы я села, я чувствую себя самой ценной женщиной на свете. Это чувство настолько новое, что пугает. Я не знаю, как с ним справляться.

— В этом не было ничего особенного, — говорит он своим обычным ровным тоном. — Тебе нужно было новое направление в жизни. Ты не сможешь вечно мастурбировать на камеру для богатых парней.

С этими словами он захлопывает дверь, и весь мой мир с грохотом рушится обратно на меня.

Лучше, когда надежда умирает в зародыше, не успев разрастись в опухоль.

Прошло уже несколько дней, но мое сердце все еще болезненно отзывается на каждое движение Приста. Однако я усвоила: имитировать уверенность гораздо проще, когда я на него не смотрю. Не придавать значения тому, как он наблюдает за мной в студии, та еще задачка. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в его сторону, он уже смотрит на меня. Но нет. Это ничего не значит.

Он просто выполняет свою работу — следит за мной, защищает меня. Именно это я твержу и Кире, когда она в очередной раз принимается указывать на его неусыпное внимание.

Другие стажеры хихикают, поглядывая на нас через весь лаундж; они вовсе не так скрытны в своих сплетнях, как им кажется.

— Тебе стоит попробовать поговорить с ними, — подбадривает меня Кира. — Они твои ровесники, студенты. Могли бы, знаешь, затусить где-нибудь. Мы, аниматоры, люди неловкие. Единственный способ для нас по-настоящему выпустить пар — это быть среди своих.

Неловкие люди. Аминь. Аминь и на неуклюжие попытки Киры спровоцировать ревность Приста, чтобы доказать свою правоту.

— Они и на пушечный выстрел ко мне не подойдут, — возражаю я. — Помнишь, там было что-то про моего телохранителя, который прожигает взглядом дыры в черепах?

Она косится на Приста через стеклянные двери. Он стоит с парой руководителей между стеклянной лестницей и голограммой строящегося анимированного орка. Мужчины то и дело подсовывают ему под нос свои планшеты, а их ассистенты суетятся вокруг, отвечая на звонки. Я прищуриваюсь, глядя на эту сцену и гадая, почему они ведут себя так, будто идет крупная сделка или важное слияние, и все зависит от Приста. Но тут его взгляд перелетает на меня, и он снова ловит меня на том, что я пялюсь.

Я резко отворачиваюсь, подставляя ему спину. Вот так. Пусть любуется — в конце концов, это все, что ему положено видеть. Я перебрасываю волосы через плечо и выше задираю подбородок.

Нет никаких причин, по которым он мог бы хоть на секунду заподозрить, что каждый раз, когда я ложусь спать, устроив Даклинг на подушке рядом с собой, я касаюсь своих губ. Я засыпаю, вспоминая наш поцелуй и то, как на следующий день он привез Даклинг в отель — его способ извиниться за то, что он натворил. Но с каждым днем его вкус тускнеет, оставляя после себя жажду, которая только растет, ненасытная, как черная дыра.

— Так, этот новый раскадровщик, о котором ты говорила, — обращаюсь я к Кире, пытаясь переключить внимание на наши планшеты.

— Успеем еще наболтаться об этом чертовом раскадровщике после обеда. — Она снова кивает в его сторону с заговорщицким видом. — Я наблюдала за тем, как он наблюдает за тобой.

— Можешь быть уверена, твое внимание не осталось им незамеченным, — парирую я, и мои пальцы так и летают по планшету, пролистывая новые эскизы раскадровки. Я отказываюсь в это втягиваться. Не дам заманить себя даже малейшему проблеску надежды. Что бы Кира там ни увидела, он хотел, чтобы она это увидела.

— Он уже убедился, что я не представляю для тебя опасности, так что вряд ли он тратит на меня хоть одну лишнюю мысль. Но все эти мужчины здесь... каждый раз, когда какой-нибудь парень смотрит на тебя так, будто может что-то предпринять, все его тело меняет положение. Это едва заметно, но это есть. Словно хищник, просчитывающий траекторию.

Я притворяюсь, что полностью поглощена панелями раскадровки.

— Я уже говорила и скажу еще раз: это буквально прописано в его должностной инструкции.

— Угу, полагаю, именно поэтому он каждый раз дергается так, будто из него выпускают кишки, когда ты от него отворачиваешься.

Прежде чем я успеваю ответить, со стороны руководства доносится какой-то шум. Громкие голоса, резкие и тревожные. Поза Приста изменилась — в его фигуре появилось такое натяжение, что у меня внутри все сжалось. Один из ассистентов лихорадочно что-то печатает в телефоне, его лицо смертельно бледно.