— Ты уверен, что хочешь это сделать, мальчик?

Он переминается с ноги на ногу, явно сомневаясь, но я не думаю, что он бы дрогнул, если бы не знал, кто я такой, или если бы остальные не были так напуганы. Полагаю, бедолага и правда рискнул бы выстрелить, а это было бы жаль. Такие яйца — редкость, и я не хочу его убивать.

Он переглядывается с остальными. Кое-кто качает головой, в их глазах читается явное предупреждение. Он понимает. Медленно опускает оружие и кладет его на пол.

Бобби сопротивляется, наваливаясь всем весом на стул в попытке сбить меня с ног; его шея раздувается, пока он отчаянно пытается ухватиться за скакалку, врезающуюся в горло. Перчатки на руках ему только мешают. Я затягиваю сильнее, прижимая его голову к своей щеке и склоняясь к самому уху.

— Осторожнее, мы же не хотим, чтобы этот стул под тобой развалился. Ножка может влететь тебе прямо в задницу.

Мой ровный тон больше нужен для моего собственного спокойствия, чем для него. Я не могу сорваться в режим зверя и все испортить.

Я быстро перехватил его руки и зафиксировал их за спинкой стула одной рукой, а другой обмотал остатки скакалки вокруг его туловища. Спустя секунды он уже был привязан к стулу, чувствуя себя таким же беспомощным, какой, должно быть, не раз чувствовала себя рядом с ним Хейли. Ему везет, что я еще не знаю всех подробностей.

— Посмотри на себя, великий чемпион мира Бобби «Робстер» Сент-Патрик, дрыгаешься и хрюкаешь, как поросенок, которого тащат на убой, — протянул я. — Ты слабак, Бобби-бой. А Орден не любит слабаков, верно?

Закрепив веревку на затылке, я разгладил форму и поправил воротник, обходя стул, чтобы встать перед ним лицом к лицу. Его люди не посмеют сделать ничего, кроме как послужить благодарной публикой. Я достал телефон и включил камеру.

— Представь, какой будет скандал, если они увидят тебя в таком виде. Какое разочарование. Какие последствия.

Бобби рванулся всем телом, отчаянно хватая ртом воздух, слишком сильно наклонил стул вбок и рухнул на пол. Некоторые из его людей сделали шаг вперед, но передумали помогать, так что он остался дрыгаться и задыхаться на полу.

— Все, что тебе нужно сделать, чтобы спасти свою жизнь, — это отдать дневник Хейли.

Он закашлялся, его шея стала опасно багрово-фиолетовой.

— О, ты хочешь что-то сказать?

Я выключаю камеру и жестом приказываю двоим охранникам подойти и помочь ему подняться. Как только петля на шее ослабевает, Бобби жадно хватает ртом воздух, а затем заходится в уродливом, надрывном кашле. Я обхватываю его лицо ладонью, впиваясь пальцами в заросшие щетиной щеки.

— Где он? — требую я.

— Развяжи гребаную веревку, — хрипит он, морщась так, будто каждое слово причиняет ему боль, — и я покажу.

— Ладно. Но если ты выкинешь какой-нибудь фокус, клянусь богом, я вывезу тебя в лес и скормлю волкам. — То, что сначала я порублю его на куски, подразумевается само собой.

Спустя несколько минут он, прихрамывая, идет по коридору к комнате, которая оказывается хранилищем. Стена из бронированного стекла, за которой выставлены пистолеты и винтовки, приковывает взгляд, но для меня настоящее сокровище спрятано за ней. Я испытываю редкий трепет при мысли о том, что наконец-то заполучу ее дневник. Бобби прикладывает палец к панели сбоку, и стена расходится в стороны с тяжелым, скрежещущим звуком, словно древнюю гробницу вскрывают впервые в истории.

— Полагаю, банкам ты не доверяешь.

Он сглатывает, прижимая руку к шее, словно девица в беде. Он начинает осознавать свое место.

Я подхожу ближе к пяти встроенным в стену треугольным сейфам — один в центре и четыре вокруг него.

— Почему ты хранишь ее дневник в титановом сейфе? — я вопросительно вскинул бровь.

Он фыркнул, но тут же снова поморщился от боли в горле.

Мне потребовалось немало самообладания, чтобы сохранить беспристрастный вид, пока он открывал сейф в верхнем левом углу, также используя отпечаток пальца. Сейф издал шипящий звук, когда тяжелый титан освободил замки. Но то, что Бобби достал оттуда, не было похоже на дневник.

Это выглядело как рукопись.

Целый том бумаги. Теперь я понимаю, почему он держит его здесь, в месте, к которому есть доступ только у него — это его порочное удовольствие, и его здесь много. Должно быть, у Хейли ушли годы, чтобы написать такое.

— Надеюсь, вам разрешено читать пошлые графические романы, Старший брат, — съязвил он, протягивая мне дневник. Мой взгляд скользнул по багровым отметинам на его шее, оставшимся после того, как я душил его скакалкой. Они выглядели чертовски утешительно. — В любом случае, после такого тебе, возможно, придется исповедаться. Ты не поверишь, какая дрянь творится в голове у подростка.

Блядь, как же мне хотелось впечатать его нос в череп. Звук хруста костей стал бы музыкой для моих ушей. Стоило огромных усилий оставаться холодным как змея, забирая фолиант и направляясь к выходу.

В подвале особняка Бобби тихо, если не считать тихого гудения оборудования, которое я установил несколько дней назад. Я сажусь с дневником Хейли, прослеживая взглядом по обложке. По пути сюда я даже не взглянул на него, дожидаясь момента, когда смогу уделить ему все свое внимание.

Похоже, Хейли потратила немало времени на оформление. Сердечки, звезды и мотивирующие цитаты заполняют нежно-розовый фон, а девочка с маленьким личиком и большими карими глазами прижимает книгу к груди, аниме-версия ее самой, держащая аниме-версию этого дневника. Но на обложке красуется надпись «Посторонним вход воспрещен», выполненная шрифтом в стиле хоррор, с которого стекает кровь.

Тот же самый шрифт, который сталкер использовал в своем послании.

Это еще больше изобличало бы Бобби. Но, по правде говоря, я никогда не верил, что сталкер — это он. Я просто использовал эту угрозу, чтобы получить от него желаемое, и заставить его страдать, что, как я теперь жалею, не записал для развлечения Хейли. Причина проста: у него не было причин преследовать ее. Хейли и так под его крышей, беспомощно предоставленная в его распоряжение. Ему не нужны были обходные пути, совсем наоборот. Кроме того, я наблюдал за ним рядом с мертвыми охранниками, видел, как он смотрел на мешки с трупами. Их смерть его выбила из колеи.

Следующие несколько страниц представляют собой собрание заметок и набросков на клочках бумаги, намек на то, что этот дневник начинался с каракулей во время уроков. Затем, судя по всему, мрачные мысли автора начали просачиваться наружу, ища выход. По мере того как я листаю дальше, рисунки наполняются смыслом, ее рука становится более опытной, а штрихи — уверенными. Талант перерастает в мастерство, вдыхая жизнь в каждую сцену.

В основном они черно-белые и изображают парней-подростков с колючими прическами и злыми взглядами, заправляющих в школьных коридорах; в облачках над персонажами раскрываются их коварные замыслы. За сюжетом легко следить, и по мере его развития становится ясен интерес героини к одному конкретному парню.

Я вспоминаю, что это дневник, и мои зубы сжимаются.

Ей нравился этот парень.

В этом дневнике-комиксе он жесток с ней и планирует унизить ее перед всей школой.

В итоге он получает желаемое.

Примерно через три главы она уже стоит на коленях, прижавшись спиной к шкафчику и лицом к нему, все еще прижимая книги к груди, пока он заталкивает свой член ей в глотку на глазах у толпы студентов. Его голова запрокинута, на лице застыл злой смех. Одна рука упирается в шкафчик за ее спиной, пальцы вплелись в ее каштановые кудри.

Мое нутро сжимается. От невозможности понять, была ли это ее фантазия или суровая реальность, голова идет кругом. Я мог бы выяснить, но хочу ли я этого на самом деле? Я бы обрушился на этого парня как гребаная кувалда.

К счастью, ответ находится через несколько страниц, когда главная героиня возвращается в свою нежно-розовую комнату и пишет о том, как бы ей хотелось, чтобы сцена в коридоре не была всего лишь сном. В реальной жизни он никогда ее не трахал, но она этого желала, и узел в моем животе превращается в огонь. Металлический привкус разливается на моих вкусовых рецепторах.