На этот раз я хочу, чтобы они видели. Я представляю их, Отцов Кузницы, смотрящих, как я беру эту женщину в рот, пока кровь из моих ран от плети стекает по телу, заливая священные тексты, вытатуированные на коже.

Я хватаю горсть кудрей Хейли, наматывая их на кулак, пока она не вскрикивает и не выпускает мой член. Я приподнимаю ее лицо, заставляя ее внимательно смотреть на меня, и приближаю свои губы к ее губам на расстояние вдоха.

— Прости меня за это.

С этими словами я накрываю ее рот своим, вдыхая собственный вкус в ее дыхании. Ее губы такие мягкие, что мне хочется их поглотить. Я втягиваю их, но мне нужно глубже. Она стонет в поцелуй — знак того, что я слишком сильно сжал ее волосы, но мне нужно зафиксировать ее на месте, пока мой язык вторгается в ее рот. Ее тело сдается моему, она полностью теряет волю, и это становится самым дурманящим переживанием в моей жизни.

Когда я отстраняюсь от этих розовых, манящих, непреодолимых губ, я почти теряю сознание от усилий.

— Прости меня, — повторяю я, не сводя глаз с этого рта, который будто создан для того, чтобы задыхаться от меня. Желание сделать эту женщину своей граничит с безумием. Ничто, кроме полного обладания, меня не устроит.

Я поднимаюсь на ноги, продолжая удерживать ее за волосы на коленях. Прежде чем она успевает осознать происходящее, я перехватываю себя у основания и вонзаю член ей в рот, проталкиваясь прямиком к задней стенке горла, не давая ей времени приспособиться.

Слезы наворачиваются на ее глаза; она смотрит на меня снизу вверх, словно умоляя, вцепляясь в мои напряженные бедра так, будто от этого зависит ее жизнь — и это только сильнее сводит меня с ума. Я отстраняюсь на длину, которая ей привычна, лишь для того, чтобы снова толкнуться до упора, вбивая его до конца. Она давится моим членом, и мне это, черт возьми, нравится. Я слышу, как Отцы Кузницы вопят: «Мерзость!», и эти слова эхом отскакивают от стен, пока наслаждение затапливает мой член так, как не случалось... никогда.

— Я сейчас кончу тебе в рот, Хейли, — рычу я, словно извращенец, оскверняющий весталку¹¹.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но не останавливает. Она молча бросает мне вызов — сделать с ней самое худшее.

Мои яйца сжимаются, и я больше не могу сдерживаться. Наслаждение взрывается в моем члене — настолько яростное и обильное, что сперма стекает по уголкам рта Хейли, пока я все еще забиваю его до отказа. Ее глаза закатываются, а руки на моих бедрах обмякают — признак того, что для нее это было слишком: слишком глубоко, слишком неистово.

Но то плотское блаженство, которое она мне подарила, — это безумие, это наркотик, это высшая точка моего существования. Я ни за что не откажусь от новой дозы.

Отцы Кузницы еще ничего не видели. То, что я хочу сделать с этой женщиной теперь, — вот истинная мерзость. Но, похоже, силы покидают ее, и я не собираюсь рисковать ее самочувствием, как бы сильно ни бесновались мои инстинкты. Видимо, десятилетия воздержания творят с телом жуткие вещи, и те ручные ласки, которыми я баловал себя, думая о ней, мало помогли сбросить это давление.

Я выхожу из ее рта, морщась от боли, которую причиняет необходимость отделиться от нее. Она оседает на пол, упираясь в него руками, задыхаясь и кашляя; моя сперма капает на деревянные половицы. Она тяжело дышит, стоя на четвереньках, и это зрелище бьет меня под дых.

Я сделал это с ней. Ради одного лишь собственного удовольствия.

Натянув штаны, я подхватываю ее с пола и несу к кровати. Опустившись коленом на матрас, я укладываю ее, сканируя взглядом на наличие признаков того, что мог причинить ей вред, сам того не заметив. Если это так, я заставлю себя истечь кровью на церковном алтаре.

К счастью, ей требуется всего пара минут, чтобы прийти в себя. Когда она открывает глаза, я уже лежу рядом, убирая кудри с ее лба и пытаясь по ее лицу понять, что она чувствует.

— Ты жалеешь об этом? — Я произношу эти слова, но не уверен, что хочу слышать ответ.

Однако Хейли не смотрит на меня с тем отвращением, которого я ожидал. Напротив, она улыбается, и ее глаза изучают мое лицо с теплотой человека, который влюблен. Когтистый кулак сжимает тьму в моей груди.

Я этого не заслуживаю. Не тот, кто я есть. Не после всего, что я совершил. И уж точно не с тем ужасным секретом, который я от нее скрываю.

— Не надо, — говорю я надломленным голосом.

Ее улыбка гаснет, взгляд становится испытующим.

— Чего не надо?

— Не смотри на меня так, будто знаешь, что у меня на сердце. — Мой тон сочится ядом, но ее это не пугает.

— Разве нет?

— Знать слишком много о таких людях, как я — опасно, — бормочу я.

Она поднимает руку и проводит пальцами по резким контурам моего лица. Это прикосновение настолько нежное, что я физически ощущаю исходящие от нее доверие и привязанность. — Мне плевать. Нет ничего, от чего ты не смог бы меня защитить.

Я усмехаюсь.

— Сегодняшний день доказал обратное.

— Как это он доказал? Я ведь здесь, верно? Живая и невредимая, дышу и... счастлива.

«Счастлива»... это слово из ее уст вызывает во мне ответный разряд того же чувства, но оно не задерживается. Мой взгляд падает на ее горло, над которым я надругался мгновения назад ради своего извращенного удовольствия. Это причинило ей боль, а мне, черт возьми, это понравилось.

— Хейли, — начинаю я, но она не дает мне договорить. Она приподнимается на локте, глядя мне прямо в лицо так пристально, как только может.

— Сегодня ты рисковал жизнью ради меня, Прист, — спорит она. — Ты буквально использовал свое тело как щит. Даже моя мать никогда не делала для меня ничего подобного.

В последней фразе звучит скорбь. Скорбь по женщине, которая не мертва, но оставила в груди Хейли такую же огромную дыру, когда та была еще ребенком. Тьма в моем сердце дает трещину.

— Почему ты это сделал? — Она склоняет голову набок, прищурившись, словно пытаясь прочитать меня. — И не неси мне эту чушь про телохранителей, потому что такие инстинкты тут ни при чем. Никто не подставляет себя под пули, предназначенные другому, как бы хорошо он ни был обучен или натренирован.

— На что ты намекаешь, Хейли? Что я в тебя влюблен? — Насмешливый тон в моем голосе призван увести нас обоих от истины, но производит противоположный эффект. Хейли Сент-Патрик в душе тоже хищная птица, и теперь, когда она вонзила когти глубоко в мою плоть, она не отпустит.

— Знаешь, что еще ты сделал, Клирик Уорд? — эти хорошенькие глаза сужаются, не отрываясь от меня. — Ты исполнил мою самую заветную мечту. Ты привез меня в анимационную студию и договорился о моей стажировке. Опять же, то, чего никогда не сделала бы моя мать, не говоря уже об отчиме. — Затем, уже более игриво: — Что скажешь в свое оправдание?

Но мне сейчас не до шуток.

— Я не договаривался о твоей стажировке.

— Нет? Тогда чем же ты занимался, обсуждая что-то с советом директоров целыми днями? — Она вскидывает брови, будто поймала меня на лжи.

Я выдерживаю ее взгляд. Она все равно рано или поздно узнает, так что я могу сказать ей прямо сейчас.

— Я покупал тебе эту студию.

Хейли смотрит на меня так, будто я только что объявил ей, что она — тайная королева Англии, хотя всю жизнь она провела в трущобах.

— Что ты сделал? — выдыхает она.

Я медленно веду пальцем от ее горла к вырезу ночной сорочки. Там я останавливаюсь, но мои предательские глаза опускаются на едва заметные очертания сосков под полупрозрачной тканью.

— Ты так прекрасна, — шепчу я.

У Хейли отвисает челюсть, вероятно, она ожидала услышать это так же мало, как я ожидал это произнести. В сочетании с новостью о студии, для нее это, должно быть, чересчур.

— Это правда. — Я снова поднимаю взгляд на ее лицо, на этот раз даже не пытаясь обуздать свой голод. Тихий вздох срывается с ее губ, она сглатывает, словно пытаясь справиться с весом моих слов.