Я провожу большим пальцем по ее ключице. Эта женщина, все то, чего я не должен желать, и красть эти мгновения — ошибка. Они будут преследовать меня вечно, вымащивая мне дорогу в ад. Настанет день, когда я просто брошу оружие и позволю врагу прикончить меня, лишь бы избавиться от сердца, бьющегося в груди, — оказывается, с черной дырой внутри мне было куда уютнее. Однажды мне придется отпустить ее, хотя бы для того, чтобы она не оказалась в клетке, и это сломает меня. Но если я буду упорствовать и удерживать ее рядом, я стану ничем не лучше Бобби.

Я начинаю понимать, как этот старый ублюдок потерял голову — не то чтобы я испытывал к нему хоть каплю сочувствия.

Я зажимаю между пальцами прядь ее непослушных волос и наклоняюсь, вдыхая их аромат.

— Я купил студию, потому что мог себе это позволить.

— Это не причина, и ты сам это знаешь.

Я погружаюсь в каждый вдох между нами, впитывая ее, запечатлевая в памяти каждую черту. Все: от крошечной родинки над верхней губой до изгиба шеи и завитков ее ресниц.

— Это был единственный способ гарантировать, что ты получишь все, чего хотела, даже когда эта миссия закончится. — И меня больше не будет в твоей жизни. — Чтобы не было преград. Чтобы тебе не пришлось просить об одолжениях. Чтобы никто не стоял у тебя на пути. Ты думаешь, я бы доверил нечто подобное случаю?

— Почему тебя заботит мое будущее за пределами твоего присутствия в нем? — Ее голос срывается на шепот, он интимен, ее тело открывается моим прикосновениям.

Это вопрос, на который у меня нет готового ответа.

Ее взгляд перемещается с моего лица на мои руки; в ее глазах проскальзывает жажда с каждой татуировкой, которую она пытается прочесть, с каждой струйкой крови, по которой она проводит пальцем. Она делает это нежно, ее прикосновение легче перышка, но с осторожностью медсестры, прощупывающей раны. Очевидно, что, несмотря на то очарование, которое мое тело оказывает на нее, она не стремится меня завести. Она хочет изучить мою боль, исследовать мое прошлое.

Но моя предательская плоть оживает от возбуждения. Я резко вдыхаю, почти вскрикиваю, задаваясь вопросом: не это ли чувствует мертвец, если воздух снова наполняет его легкие после долгих лет в земле?

— Пожалуйста, Хейли, прекрати, — молю я, но голос звучит гортанно. — Ты слишком близко к огню.

Ее соски торчат сквозь белую сорочку. Потребность овладеть ею накрывает меня с головой, разжигая инстинкты, словно запах крови. Я хочу причинить ей боль, но лишь настолько, чтобы она подчинилась моей власти.

Чтобы почувствовать уверенность, что она никогда тебя не покинет.

Мои челюсти сжимаются, заглушая эти голоса. Если бы Отцы Кузницы знали, что я чувствую к этой женщине, они бы заставили меня убить ее собственными руками.

— Я уже давно в огне, Прист, — размышляет она. — Ты просто отказываешься признать, что горишь вместе со мной.

— Отказываюсь? — повторяю я, растягивая слово в тоне, который заставляет ее осечься.

Медленно, намеренно я обхватываю ее горло, поддевая большим пальцем подбородок, чтобы заставить ее поднять лицо. До этого момента она стояла на коленях на кровати, пока я лежал на боку, подставив окровавленную спину окну, но теперь я сажусь. Она смотрит на меня так, будто не может поверить, что я способен так быстро двигаться при такой боли, но она не видела и половины того, что я творил с собой, и тем более того, что я способен вынести.

— То, что мы делали раньше, — выдавливаю я сквозь зубы, — разве это было похоже на отказ?

Моя рука сжимается на ее горле ровно настолько, чтобы она не могла отвести взгляд, пока я приближаю свое лицо к ее. Ее глаза расширяются, и я оскаливаюсь. Мне говорили, что мои черты меняются, когда хищник под моей кожей прорывается наружу. Когда поводок, на котором я держу свои инстинкты, перетирается.

Она подается вперед, навстречу моей хватке; ее пульс под моими пальцами бьется ровно.

— Нет, — шепчет она. — Ты не отказывался.

Ее голос звучит уверенно, но горло под моей рукой вздрагивает — она сглатывает остатки колебаний. Ее пальцы приходят в движение, такие легкие и дразнящие, они скользят вверх по моему предплечью, по сухожилиям, натянутым под кожей.

— Но сейчас ты это делаешь, — продолжает она. — Хотя мы оба знаем, что ты этого не хочешь.

— Остановись, Хейли, — хриплю я. — Пока еще есть шанс, что мир вернется в прежнее русло.

Если я возьму ее сегодня ночью, завтра все станет иным, таким, как она даже не в силах себе представить.

— А что, если я не хочу, чтобы мир возвращался в прежнее русло? — говорит она, эта безрассудная девчонка. — Что, если я хочу, чтобы он сгорел?

— Ты сама не понимаешь, о чем просишь, — мрачно бормочу я.

— Похоже, это у тебя проблемы с пониманием, так что я скажу по буквам. Я прошу тебя забрать мою девственность, Прист Уорд, потому что у меня нет сомнений: ты — тот самый.

Гортанный звук вырывается из моего горла; ее слова сотрясают сами основы, на которых Отцы Кузницы выстроили мою личность. Я уже не спасусь, и теперь, когда я удерживаю ее на месте, приближая свои губы к ее губам, она тоже обречена. Есть множество способов, которыми секс со мной сломал бы ее, дай я себе полную волю, и именно поэтому я замираю в волоске от ее рта.

— Хейли, — предупреждаю я. — Я не умею быть нежным. Я на это не способен. И как бы я ни гордился своим умением сохранять самообладание, с тобой контроля нет.

— Я и не хочу, чтобы ты был мягким. Это мой первый раз, и я хочу почувствовать тебя таким, какой ты есть — настоящим.

— В моем мире это смертный грех, — бормочу я ей в губы; мой контроль висит на волоске.

— Тогда давай разделим его и расплатимся за него вместе. — Ее яремная вена пульсирует в моей ладони. Она следит за своими пальцами, которые скользят вниз по моей щеке, оставляя за собой кровавые дорожки. Ее глаза вспыхивают, будто это зрелище ее заводит, и на этом все.

Последние остатки моей решимости рассыпаются в прах.

С тихим рыком я накрываю ее губы своими.

Она издает звук — полувздох, полустон — и я проглатываю его, углубляя поцелуй до тех пор, пока не чувствую вкус ее капитуляции. Моя свободная рука запутывается в ее волосах, удерживая ее на месте, пока годы отрицания и сдержанности рассыпаются в прах. Я знаю с костным чувством уверенности: пути назад нет. Отцы Кузницы были правы, когда боялись такого желания — оно пылает жарче любого пламени, которое они когда-либо надеялись обуздать.

Только голод по остальным частям ее тела позволяет мне оторваться от ее губ и перейти к челюсти, к шее, все еще удерживая этот хрупкий изгиб в своей руке. Мне требуется титаническое усилие, чтобы поцелуи оставались мягкими, пытаясь дать ей всю ту «ваниль», на которую я способен, хотя этого будет немного.

— Ах, Прист, — бормочет она, ее руки скользят под моими подмышками к спине, пальцы ложатся на кровавые дорожки, ухитряясь не касаться самих ран от плети. Будто шестое чувство ведет ее, хотя, возможно, это то самое, существование чего я боялся признать уже какое-то время — подсознательная нить между нами, связь, которую больше невозможно разорвать.

Я рычу от ощущения ее рук на себе, желая, чтобы она просто сделала это — просто провела пальцами по ранам. Я хочу, чтобы она причинила мне боль в обмен на то наслаждение, которое я собираюсь забрать у нее. Это было бы все равно что вкушать сладчайший грех и одновременно нести за него кару.

Что касается ситуации в моих штанах, она становится невыносимой. На мне нет белья — я был фактически одет ко сну, когда она вошла, — поэтому ничто не сдерживает мой член, вновь раздувающийся до полных размеров. Она ахает, когда чувствует его между нами; это неизбежно, учитывая, как она выгибается навстречу мне, отчаянно жаждая контакта.

— Пожалуйста, не двигайся, — шепчу я ей на ухо, прежде чем слегка прикусить мочку. — Если ты продолжишь, я не смогу долго оставаться нежным и обходительным.

— Я же сказала тебе, Прист, мне не нужна нежность, — ее голос прерывается на дрожащем выдохе. — Я хочу, чтобы ты обрушился на меня, как мучение.