— Ах, кошечка, — шепчу я, покрывая медленными поцелуями ее ключицы и спускаясь к груди, укладывая ее на кровать прямо под деревянным крестом, господствующим на стене. Это комната, которую Сиренна годами держала для меня в этом отеле, отсюда и спартанский декор, и крест — символ Железного Клирика. На нем нет распятого Иисуса, потому что для Клирика Он где-то там, воин, как и мы, но кажется, будто сами Отцы Кузницы сочатся из этого дерева.

И все же, даже воспоминания об их ножах, кромсающих кожу на моем эрегированном члене, пока я был прикован к стене, на этот раз не в силах усмирить мою яростную эрекцию. Хейли сильнее любого воспоминания. Ее аромат лаванды действует на меня опьяняюще.

Моя рука соскальзывает с ее горла, змеей спускаясь по груди, пока я прокладываю поцелуями путь ниже, подбородком оттягивая ворот ее свободной сорочки. Когда ткань перестает поддаваться, я просовываю другую руку внутрь, обхватывая ее грудь и обнажая ее, чтобы воздух поцеловал ее за мгновение до того, как это сделаю я.

— Господи Иисусе, — вскрикивает она, когда мой рот смыкается на ее розовом, затвердевшем соске. Ее спина выгибается над кроватью, но я тут же снова хватаю ее за горло, пригвождая к подушке.

Она мечется под моими ласками, жаждая еще больше того наслаждения, что дарит ей мой рот, и я забочусь о том, чтобы она его получила. Мой язык кружит вокруг соска, мой голод растет, пока я не разрываю ее сорочку — треск ткани прорезает тишину комнаты. Она судорожно втягивает воздух, вздрагивая и инстинктивно пытаясь сжаться, но я не позволяю. Животное внутри меня поднимает голову. Началось. Зверь выходит на поверхность, и она вот-вот встретится с ним лицом к лицу.

— Зачем ты пытаешься прикрыться? — говорю я низким голосом охотящегося хищника, и мои губы растягиваются в созвучном оскале. — Ты сама об этом просила. Ты передумала?

Розовый румянец заливает ее грудь и шею, дыхание становится поверхностным.

— А ты бы остановился, если бы я передумала? — В ее тоне сквозит соблазн, который лишь подстегивает меня, и она это знает.

— Твой шанс был раньше, — рычу я. — Это точка невозврата.

Она облизывает губы, ее щеки пылают, а в глазах к желанию примешивается порочность. Это глаза Hentai Hellcat, смотрящие на меня из-под тени этих изогнутых темных ресниц. Ее кинки просыпаются, и я готов этому потворствовать.

— Ну, если ты хочешь, чтобы это случилось, — дразнит она соблазнительным голосом, — тебе придется меня заставить.

Это все, что мне нужно было услышать.

Я снова сжимаю ее горло, сбивая ее с толку на несколько секунд, пока тянусь в сторону. Моя плеть лежит на полу, там, где я только что яростно брал ее рот, но я достаю новую — из зазора между матрасом и каркасом кровати. Комната может казаться пустой, но она до отказа набита смертоносными инструментами в самых неожиданных местах.

— Только Клирик способен доставать оружие прямо из воздуха, — замечает Хейли с томным видом.

— Слишком дерзко для девственницы, — бросаю я опасно, принимая ее правила игры. — Кое-кто может почувствовать искушение применить исправительные меры.

— Почему бы тебе не сделать этого... Отче? — Она чуть заносчиво вскидывает подбородок, как сущая дерзкая девчонка, в то время как ее руки все еще прикрывают грудь, а ноги под моим весом беспокойно сжимаются. Я упираюсь коленями по обе стороны от ее бедер, но уже через мгновение я буду прямо между ними.

Я убираю руку с ее горла лишь для того, чтобы перехватить ее запястья там, где они скрещены на груди, и рывком вскидываю ее руки вверх. Она ахает, становясь совершенно беспомощной, пока я обнажаю ее грудь. Я притягиваю ее руки к изголовью кровати кожаными ремешками плети и умело затягиваю узлы вокруг ее запястий.

— Похоже, ты делал это раньше, — в ее голосе звучит ревность, и мне, черт возьми, это нравится.

— Не в таком контексте, уверяю тебя.

— О. — На ее лице снова появляется эта хитрая, самодовольная улыбка. — Тогда для тебя это тоже впервые.

— В каком-то смысле — да. Но не в тех, которые имеют значение.

Я решаю не уточнять, что она в руках опытного человека. Я спал с женщинами раньше, но исключительно ради миссии и полностью контролируя себя. Никогда — из желания, и уж тем более не с лавиной эмоций, извергающейся из черной дыры, которая давным-давно заменила мне сердце. Так давно, что я совсем забыл, каково это — чувствовать, пока она не ворвалась в мою жизнь и не разнесла в щепки все, что выстроили Отцы Кузницы.

Или, может быть, не все.

Мой хищный взгляд опускается к ее груди; я провожу языком по губе, считая секунды до того момента, когда она будет содрогаться подо мной, пока я буду входить в ее девственную щелочку. Я спускаюсь с кровати, и матрас пружинит вверх, освободившись от моего веса.

— Что ты делаешь? — протестует Хейли. Я усмехаюсь, слыша легкое отчаяние в ее голосе, но продолжаю стоять к ней спиной, моей окровавленной спиной, которая, я уверен, ее заводит.

Я позволяю действиям говорить за себя: поднимаю плеть с того места, где она застала меня за самобичеванием, и возвращаюсь, не сводя глаз с ее лица. Очертания ее идеального тела, словно сошедшего со страниц хентая, сейчас слишком невыносимы для меня, поэтому я пока избегаю смотреть на него в упор — просто чтобы продлить эту сладкую пытку, которой станет ее прелюдия. Я снова забираюсь на кровать, на этот раз устраиваясь между ее ног и раздвигая их коленями.

— На твоих руках моя кровь, — тяну я. — Как насчет того, чтобы я окропил ею все твое тело?

Я поднимаю плеть; кожаные ремни зажаты в моем кулаке у самой рукояти. Любая другая женщина была бы смертельно напугана, но на ее лице я вижу лишь любопытство и ожидание. Доверие.

Я касаюсь плетью ее груди, прямо под горлом, а затем позволяю окровавленным ремням упасть, ворохом ложась на ее кожу. Она резко вдыхает от холода кожи и влажной жидкости, прилипшей к ремням, пока я медленно веду ими вниз по ее телу, наблюдая, как они оставляют на ней бледные следы. Она выглядит как подношение вечно голодному богу войны, перед которым преклоняются Отцы Кузницы, — прямо здесь, под их крестом.

Она дрожит под кожаными ремнями, извивается, пытаясь свести свои молочно-белые бедра, но мои ноги не дают ей этого сделать. Ее тонкие руки напрягаются, она тянет путы, но все безрезультатно. Хотя я позаботился о том, чтобы не причинить ей боли, она могла бы биться так всю ночь, ей не развязать мои узлы.

Единственное, что стоит между мной и ее сладкой щелочкой — это крошечный лоскуток ткани, ее трусики. Мой член настолько тверд, что головка упирается в пояс штанов, готовая вот-вот вырваться наружу, но я заставляю себя сдерживать зверя, хотя каждая секунда ожидания хуже удара плетью.

Я веду плетью ниже, наблюдая, как кожа впитывает жар ее тела, прокладывая путь по животу. Ее дыхание перехватывает, когда я замираю чуть выше этой жалкой пародии на белье — последнего барьера между мной и ее влажной, нетронутой киской. Я увожу плеть в сторону, размазывая свою кровь по внутренней стороне ее бедра, помечая ее так, что она не сможет отмыться — по крайней мере, какое-то время.

— Скажи мне, кошечка, — хрипло произношу я, голос низкий и напряженный, — тебе нравилось ласкать себя на глазах у всех этих мужчин?

Ее дыхание сбивается. Я смотрю на нее из-под бровей и вижу, как ее щеки пылают, словно спелый персик, а в глазах появляется страх. Уголок моих губ приподнимается в улыбке. Теперь она начинает ощущать жестокую сторону желания.

— Давай же, Хейли, — рычу я. — Ты должна была знать, что я смотрел. Я всегда смотрю. Нет ничего, что бы ты сделала, ни единого твоего движения, которое бы укрылось от моего взора.

— Но как... — она качает головой, словно пытаясь перекроить реальность. — Ты видел все?

О, если бы она только знала. Мои секреты начинают закипать внутри, но я с силой захлопываю крышку. Ей нельзя знать. Ни сейчас, ни когда-либо. И сейчас речь не об этом.

— Ты бы довела себя до оргазма на глазах у всех, если бы они тебе позволили? — спрашиваю я, снова поднимая плеть, чтобы начать новый ласкающий путь по ее великолепному телу. На этот раз ничто не может отвлечь меня от того, насколько она прекрасна, и мой член чертовски болит.