— Не вижу чего?

Она наклоняется ко мне и подмигивает:

— Того, как он смотрит на тебя, когда ты этого не видишь.

— И как же он смотрит? — спрашиваю я как можно более небрежно перед тем, как отправить кусок в рот, но на самом деле я просто заглатываю наживку.

— Так, будто пытается запомнить каждый чертов дюйм твоего тела. Пока ты рисовала, он впитывал тебя взглядом, как какой-то псих. А когда тот парень взял тебя за руку, чтобы показать, как рисовать? Прист проделал взглядом дыры в его черепе, словно уже прикидывал, где закопать труп. — Затем, наколов на вилку брокколи, она вздыхает: — Что бы я только ни отдала, чтобы мужчина так по мне сох. Это же мечта любой девушки, а ты живешь в ней и даже не осознаешь этого.

— Кстати, о мечтах, — произношу я, уводя тему в сторону, пока не начала строить надежды из-за слов женщины с явно гиперактивным воображением. — Моя стажировка здесь. Как ведущий аниматор, ты бы дала на нее согласие?

— Девочка, — говорит она, бросая деревянную вилку в контейнер и вытирая уголки рта пальцами, — я могу сказать тебе только одно: твое место здесь. Я бы сама приплатила, чтобы ты была в моей команде. Наберешься немного опыта, и ты дашь нам чертовское преимущество перед любыми конкурентами.

Мои губы растягиваются в такой широкой улыбке, что щекам становится больно. Это лучший комплимент, который я когда-либо получала, и меня переполняет благодарность к человеку, который сделал это возможным.

Этой энергии нужен выход, поэтому я с радостью соглашаюсь, когда Кира предлагает мне воспользоваться ее отдельным кабинетом, чтобы провести вечер за рисованием. Я все еще здесь, хотя все остальные уже разошлись, а Прист все еще обсуждает дела с советом директоров в кабинете исполнительного директора — единственной комнате, отделенной настоящими стенами и дверями для полной приватности. Сомневаюсь, что это имеет хоть какое-то отношение к моей стажировке. Зная Приста и его влияние, я уверена, что он уладил этот вопрос за считанные минуты. Значит, это что-то другое, вероятно, связанное с его собственными интересами, но я не жалуюсь. Я одна за рабочей станцией в одной из самых известных анимационных студий мира.

Время отступает на задний план, когда на город опускается ночь; мой стилус плавно скользит по экрану. Я двигаюсь легко, почти не концентрируясь на технических деталях, пребывая в смеси блаженства и восторга. Штрихи рождаются где-то в глубине, в темном месте, которое я обычно посещаю только в своем дневнике, но на этот раз мне хорошо. Это кажется правильным.

Я рисую сцену, которая начинается с его рук. Эти смертоносные руки, сомкнутые на горле девушки — моем горле — властные и жестокие. Затем я набрасываю его мощную фигуру, загоняющую хрупкое тело девушки в ловушку, доминирующую над ней. Я продолжаю, рисуя римский воротник на его шее — суровое напоминание о каждом грехе, который олицетворяет этот образ. И самое лучшее я оставляю напоследок: его лицо, эти золотисто-зеленые глаза с тяжелыми веками, опасные от вожделения.

Я убираю руку и склоняю голову, рассматривая то, что успела создать. Мой собственный набросок состоит всего из нескольких общих линий, но он передает мое сходство достаточно точно, чтобы чувствовалось: именно я — объект его вожделения в этой сцене. Наверное, стоило бы на этом остановиться, но маленький дьяволенок на моем плече шепчет: «Иди дальше. Мы можем получить гораздо больше». Я нахожусь в настоящей анимационной студии посреди ночи — лучшей возможности просто не придумать. В следующий раз здесь снова будет полно людей, так что это мой единственный шанс прочувствовать, каково это — быть поцелованной им. Пристом Уордом.

Я снова опускаю стилус на гладкую поверхность и начинаю прорисовывать следующий этап, когда тьма за моей спиной обретает голос.

— Немного отличается от твоих обычных работ, не так ли?

Я замираю со стилусом в руке.

— Как... — я осекаюсь и прочищаю горло. — Как долго ты там стоишь?

— Достаточно долго, — отвечает он тем самым обволакивающим бархатным голосом со стальными нотками, от которого по моему позвоночнику неизменно пробегает дрожь.

Он уже прямо за мной, смотрит на рисунок через мое плечо. Я чувствую, как его присутствие сгущается вокруг, словно надвигающийся шторм.

— Так ты видишь нас? — спрашивает он, и его голос напоминает медленное скольжение окровавленного лезвия по шелку. В студии внезапно становится тесно, а стены кажутся слишком близкими.

Я закусываю нижнюю губу, глядя на набросок перед собой — мои обнаженные мысли, мою погибель. Сердце колотится о ребра. Я тянусь к экрану, намереваясь стереть все к чертям, но его ладонь накрывает мою. Ее тепло разливается по мне, как яд.

Я медленно поднимаю на него взгляд, прямо в его глаза, и — боже, помоги мне! В полумраке его взор полон такой интенсивности, а челюсть так напряжена, будто он сдерживает нечто первобытное — вспышку насилия или безудержное желание. С ним это всегда тонкая грань. Дыхание перехватывает, но я не могу перестать смотреть, вспоминая слова Киры и гадая, может ли это быть хоть каплей правды.

— Тебе не стоит так на меня смотреть, — вкрадчиво произносит он, и я клянусь, это звук чистого греха.

— Как? — едва выдыхаю я.

— Так, будто ты хочешь, чтобы я тебя погубил.

— Ты уже это сделал.

Его губы приоткрываются, в глазах вспыхивает искра удивления. Это длится всего секунду, и я жду, что сейчас контроль снова покроет все слоем расплавленного железа, но какая бы эмоция ни захлестнула его сейчас — он больше не борется. Он отдается ей.

Его вторая рука движется — медленно, намеренно, пока мягко не смыкается на моем горле. Его прикосновение легкое, как шепот; кончики пальцев скользят по чувствительной коже прямо под челюстью.

— Ты искушаешь дьявола, кошечка.

От этих слов воздух покидает мои легкие, они обвивают ребра, увлекая меня на дно.

Его большой палец проводит по линии челюсти, приподнимая мой подбородок. Он медленно опускает лицо, пока его губы не оказываются в волоске от моих. В то, что это происходит наяву, верится так слабо, что перед глазами плывут звезды.

— Прист, — шепчу я, пока его взгляд мечется по моему лицу.

— Да?

Он ждет. Хочу ли я, чтобы он остановился? Хочу ли, чтобы продолжал? И если второе — сделает ли он это?

Я не могу соображать здраво, поэтому тоже жду, не сводя глаз с его лица. Медленно, его губы едва касаются моих, и мои веки опускаются, когда я делаю судорожный вдох.

Я задираю подбородок выше, приглашая его взять больше, пока его пальцы на моем горле сжимаются крепче. Я чувствую это в жаре его тела, в его прикосновении.

Желание. Сдержанность. Борьба.

Битва, которую он проигрывает. И я собираюсь дать ему последний толчок. Я осторожно прижимаюсь своими губами к его, полностью вверяя себя его хватке на моем горле, а он просто позволяет этому случиться. Когда я снова смотрю ему в лицо, борьбы больше нет. Ее сменило абсолютное, беспощадное намерение.

— Это ошибка, — хрипит он.

— Разве? — Должно быть, я совсем потеряла голову, потому что мой голос звучит вызывающе, соблазнительно.

Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы снова коснуться его губ, на этот раз смелее. Он позволяет этому длиться секунду, вторую, а затем мир кренится.

Его хватка на моем горле становится опасно крепкой, фиксируя меня на месте, когда его рот полностью накрывает мой. Он не спеша смакует каждую мою губу, посасывая их, а из его груди вырывается восхитительный бархатистый звук.

Первое касание его языка подобно мягкому накату волны на берег. Медленное, но опьяняющее. Мои глаза закатываются, я отдаюсь его теплу, широте его груди, когда его рука обхватывает меня и притягивает вплотную.

Звезды пляшут перед глазами: его поцелуй крадет мой кислород, мое тело прижато к его невероятно твердой фигуре.

— Скажи мне остановиться, — рокочет он в мои губы.

Я вдыхаю его аромат — смесь осенней листвы и сексуального злодея, — и вцепляюсь кулаками в его клирикальный пиджак.