Оля в этот момент снова отвернулась к окну, но теперь на её губах играла лёгкая, довольная улыбка. Она молчала, но это молчание было громче любых слов. Она почти добилась чего хотела.

Впереди загорелся красный.

Я плавно нажал на тормоз, и машина остановилась на последнем светофоре перед спортзалом. Сразу за перекрёстком виднелась стеклянная дверь фитнес-клуба и вывеска с неоновыми буквами «АДРЕНАЛИН».

Оля повернулась ко мне. Её лицо в этом свете казалось почти инопланетным — зелёные глаза горели, чёрные волосы блестели, татуировки на руках казались живыми.

Я смотрел на светофор. Краем глаза.

Она опустила взгляд, достала откуда-то из кармана спортивных штанов телефон. Айфон последней модели, семнадцатый, кажется. Экран вспыхнул, она провела пальцем, разблокировала.

И тут я увидел…

Первое, что было на телефоне, это фото, где Оля была абсолютно голая.

Она сидела на кровати, на смятых бежевых простынях. Одной рукой держала свои чёрные волосы, открывая длинную изящную шею и ключицы, покрытые татуировками. Ноги были чуть согнуты в коленях, прижаты к груди, но не полностью — ровно настолько, чтобы грудь оставалась открытой.

Грудь. Небольшая, аккуратная, с тёмными сосками. Кожа гладкая, татуировки спускались по рёбрам вниз, к животу. Я успел заметить всё: форму, размер, эти чёртовы пирсинги в сосках — маленькие серебряные шарики, которые блестели в свете вспышки.

А ниже…

Ниже живота, там, где сходились её бёдра, был аккуратный треугольник чёрных волос. Не бритый, не «лысый», как сейчас модно у молодых, а естественный, ухоженный. Маленький, тёмный, влажный на вид — то ли после душа, то ли ещё почему.

Я резко отвернулся. К светофору. К дороге. Куда угодно.

Твою мать! Надеюсь, она не увидела, что я увидел.

Сердце бухнуло в груди. Один раз, но очень сильно. Я стиснул руль так, что костяшки побелели, и заставил себя дышать ровно. Смотреть прямо. На красный свет. Только на красный.

Оля, кажется, ничего не заметила. Она быстро свернула телефон, убрала обратно в карман и повернулась ко мне. На лице — ни тени смущения. Обычная улыбка.

— Блин, спасибо, что подвозишь, Илюш, — сказала она мягко.

Я сглотнул, и затем голос, к моему удивлению, прозвучал ровно:

— Да ладно, чего уж там.

Светофор мигнул зелёным, я плавно тронулся, проехал перекрёсток и притормозил прямо у входа в фитнес-клуб. Стеклянные двери, неоновая вывеска, уборщик в оранжевой жилетке, который лениво тёр поручни.

Оля расстёгнула ремень, взялась за ручку двери, но перед тем как выйти, обернулась. Улыбка стала шире, в зелёных глазах заплясали чёртики.

— Я как-нибудь отблагодарю, — сказала она и подмигнула.

Дверь открылась. Утренний воздух ворвался в салон, принеся запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Оля выскользнула наружу, захлопнула дверь и пошла к входу.

А я смотрел.

Она шла легко, пружинисто, и её упругая попка двигалась в такт шагам. Лотосы на пояснице покачивались. Пройдя несколько метров, она вдруг обернулась через плечо, поймала мой взгляд, улыбнулась и помахала пальчиками. Потом развернулась и скрылась за стеклянной дверью.

Я остался сидеть. Руки на руле. Взгляд в пустоту. А в голове — её фото, где она голая на кровати, где пирсинг в сосках и где тёмный влажный треугольник внизу.

Я тряхнул головой.

— Беруши, — сказал я вслух в пустом салоне. — Сегодня же надо будет купить беруши и перестать думать… об этом.

Переключил передачу, и машина мягко отъехала от тротуара и влилась в утренний поток.

Я ехал и пытался не думать. Не думать о замужней соседке. О её криках за стеной, которые до сих пор звенели в ушах. О том, как она протискивалась мимо меня в лифте, прижимаясь тёплой грудью без лифчика. О том, как её сосок прочертил дорожку по моей руке — горячую, отчётливую, будто клеймо.

Не думать о фотографии… не думать… бесполезно.

Я сжал руль.

Она знатно меня возбудила. Своим поведением, своими шутками, этим невинным лицом, за которым пряталась хитрая, всё понимающая девчонка. Она знала, что делала. Каждое её движение, каждый взгляд, каждое «Илюш» — всё было продумано. Или… нет? Может, она просто такая. Живая, непосредственная, без тормозов. Есть такие женщины — они не строят планов, они просто живут, и их жизнь сама по себе магнит для мужиков.

Я не был исключением. Обычный мужик. Со слабостями.

У неё муж — качок с бычьей шеей, который уезжает сегодня в командировку.

Я выдохнул и опустил стекло. Утренний воздух ударил в лицо, растрепал волосы, принёс запах бензина и мокрой листвы. Помогло, но не сильно.

Лапин, ты едешь на работу. У тебя куча дел. Соберись.

Я свернул на улицу, ведущую к отделу, и вскоре впереди показалось серое четырёхэтажное здание с табличкой и флагом над входом. Отдел полиции. Мой второй дом. Родные стены, пропитанные запахом казённого кофе, бумажной пыли и чьих-то несбывшихся надежд.

Я припарковался на своём обычном месте — у дальнего забора, подальше от начальственных машин, и заглушил мотор.

Посидел пару секунд, глядя на серый фасад. Потом взял ключи, телефон, пачку сигарет и вышел.

Здание отдела встретило привычным гулом. Дежурный Коля, как всегда, кричал в трубку, прижимая её плечом к уху и одновременно пытаясь налить себе чай из электрического чайника. Налил мимо. Чертыхнулся.

— Лапин! — крикнул он, заметив меня. — Там эта… Соболева тебя ищет. Говорит, что-то срочное.

Я глянул на часы. 8:02. Опоздание на две минуты.

— Спасибо, Коль.

Я прошёл по коридору. Серые стены, серый пол, лампы дневного света, которые противно жужжали. Двери кабинетов с табличками. Моя — в конце коридора, слева. «Лапин И. Н., следователь».

Я толкнул дверь.

Кира, как всегда, сидела на моём столе. Нога закинута на ногу. Короткие светлые волосы распущены — редкость, обычно она собирает их. Сегодня же, видимо, не успела или не захотела, а может, и сделала новую прическу. Если честно, я давно не обращал на это внимание, но сейчас… они красиво блестели в утреннем свете из окна.

Она была в форменной рубашке. Брюки обтягивали бёдра. На губах — лёгкий блеск. Глаза — яркие, с вечной дерзкой искоркой — смотрели на меня оценивающе.

Я зашёл в кабинет, закрыл за собой дверь и только тогда заметил.

Её губы. Они были… другие. Не такие, как вчера, а заметно пухлее. Верхняя губа теперь была чуть вздёрнута, а нижняя налилась объёмом. Выглядело это… надо признать, чертовски сексуально и очень непривычно.

Кира никогда раньше ничего не делала с лицом или, по крайней мере, я не замечал.

Повесив пиджак на спинку стула, я обошёл стол и сел.

Кира в этот момент продолжала сидеть на краю столешницы, покачивая ногой, и смотрела на меня с вызовом. Ждала реакции. Я понял это по её глазам — она хотела, чтобы я заметил.

Я усмехнулся.

— Соболева, как вижу, ты себе губы сделала?

Она чуть приподняла подбородок. В тёмно-карих глазах мелькнуло что-то — не то смущение, не то гордость.

— Ага, филлер чуть-чуть вколола.

Я откинулся в кресле, скрестил руки на груди и продолжил смотреть на неё. Она выдержала мой пристальный взгляд ровно три секунды, потом сдалась и спросила:

— А что, некрасиво?

Голос прозвучал с лёгкой ноткой обиды или неуверенности. Для Киры это было несвойственно. Обычно она излучала решительность, как печка — тепло. А тут вдруг спросила, как будто ей было важно моё мнение.

Я сделал вид, что задумался. Почесал подбородок. Потом пожал плечами.

— Ну… — протянул я. — Не знаю, Соболева. На ТПшку теперь похожа.

Кира замерла. Глаза расширились. Она открыла рот, закрыла. Я видел, как в её голове проносится целая буря эмоций.

— Чего⁈ — выдохнула она.

Я не выдержал и улыбнулся.

— Шучу. Красиво. Ты молодец.

Кира нахмурилась и в следующую же секунду швырнула в меня скомканной бумажкой, которая валялась на столе. Я увернулся, и бумажка пролетела мимо и упала на пол.