— Что именно?

— Давайте в дом, — ответил он, потушив сигарету и убрав бычок в пачку. — Сейчас всё покажем.

Я последовал за ним.

Внутри было всё так же тихо, только наверху, в коридоре, гудела лампа дневного света. Морозова стояла в дверях кабинета — в перчатках, с небольшим фонариком в руке.

Увидев меня, она коротко кивнула:

— Илья Николаевич, у нас новости.

— Слышал уже. Выкладывайте.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь кабинета, который выглядел теперь как место преступления в классическом смысле: осколки стеклянного столика обведены жёлтыми маркерами, на полу у дальней стены — развернутая линейка для масштаба, рядом — пара пустых пакетов для улик.

Морозова включила фонарик и начала говорить чётко, методично, без лишних эмоций:

— Первое — это кровь с дверного косяка. Экспресс-тест подтвердил — человеческая, группа вторая. В лаборатории перепроверим, но сомнений практически нет.

— Вторая группа, значит… — повторил я, делая мысленную пометку, что надо будет обязательно сравнить с группой крови Ники.

— Второе… — она перевела луч фонарика на участок ковра возле разбитого столика. — Здесь мы обнаружили ещё пятна — слабые, замытые, но реагент показал — тоже кровь. Похоже, кто-то пытался затереть, причем очень старательно.

Я наклонился ниже.

На светлом ворсе действительно проступали едва заметные бурые разводы — такие бледные, что без подсветки и реагента их можно было бы вообще не заметить.

Кто-то тщательно трудился стереть это тряпкой, — подумал я, — но криминалистов не проведёшь.

— И третье. — Морозова перевела луч к самому краю стола, потом на пол у своих ног. — Следы обуви. Мужские. Сорок третий размер. Протектор чёткий, несмазанный — обувь относительно новая или малоношеная. Кто-то прошёлся по осколкам, — она обвела фонариком цепочку едва заметных отпечатков на ламинате, ведущую в коридор, — … а потом ушёл туда. Также на самом разбитом столике есть вдавленный след, — она указала на стеклянную столешницу, вернее, на то, что от неё осталось. — Похоже, кто-то наступил сверху или ударил, тогда стекло и треснуло под давлением. Мы это проверим более тщательно, но картина произошедшего уже вырисовывается.

Я выпрямился и посмотрел на осколки.

Если Морозова права, то в этой комнате произошло нечто более серьёзное, чем просто неловкое падение.

— Что-то ещё?

Морозова прошла к рабочему столу Ники и указала на компьютер:

— Всё выглядит так, будто она работала, когда к ней пришли. Браузер открыт, несколько вкладок, программы запущены. Мы сами ещё не копались — ждали вас.

— Она блогер, — кивнул я. — … так что надо будет посмотреть, когда она в последний раз что-то выкладывала, с кем переписывалась. Возможно, там найдётся что-то интересное.

— Ага, — кивнула Морозова. — Мы всё оформим.

— Когда закончите?

Сахаров подал голос из дверного проёма:

— Думаю, до вечера управимся, Илья Николаевич. Тут работы много. Кабинет — только начало. Мы ещё спальню хотим осмотреть, кухню, коридор. Если где-то ещё кровь есть — найдём.

— Хорошо, ребята. Работайте. Все находки — в протокол, и мне на стол.

— Будет сделано, — кивнула Морозова и снова склонилась над ковром.

Покинув дом, я остановился на крыльце, вдохнул свежий воздух полной грудью и уже собирался закурить, как в кармане завибрировал телефон.

Я достал его и, проведя пальцем по экрану, ответил:

— Да, Соболева, слушаю.

— Лапин, мы в отделе. Отпечатки сняли, дактилоскопическую карту оформили. Евгения пока оставили в коридоре ждать. Сидит, в стену смотрит. Вид такой, будто к расстрелу готовится. Не дёргается, не нервничает — тихий, бледный. Ты там скоро?

— Скоро. Что-то еще?

— Да больше ничего. У тебя там как дела?

Я спустился с крыльца и отошёл в сторону, чтобы не мешать криминалистам. Затем пересказал Кире известную мне на данный момент информацию.

Кира помолчала, переваривая, и спустя пару секунд задумчиво произнесла:

— Двадцать один ноль две? Это же как раз то время, когда Евгений, по его словам, вернулся домой.

— Верно.

— Ну-у-у… — протянула она задумчиво. — … если это и правда был он, значит, не соврал.

— Это как раз установить и не удалось.

— Ничего-ничего, установлю, — бросила она в трубку. — Я, в отличие от некоторых в отделе, свою форму не зря ношу.

Я невольно хмыкнул и подумал: «И ведь не поспоришь. Пока другие чаи гоняют, она землю роет. В этом вся Соболева: ни грамма сомнения, зато шпилек — полный карман». Затем мои мысли плавно перетекли к мужу пропавшей. «Евгений действительно странный. Но странный — ещё не виновный. Хотя… кто его знает? Я таких, как он, уже не раз встречал: тихие, вежливые, а потом — бац, и окровавленный топор в сарае».

— Что ты вообще о нём думаешь? — спросил я. — Способен он на преступление?

— Ты же меня знаешь, Лапин. Я вообще никому не верю… Ну или почти никому. Так что хватит там прохлаждаться, давай приезжай, вместе разбираться будем.

— Хорошо, — сказал я и слегка улыбнулся. — Скоро буду.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман. Затем вышел за ворота и повернул налево.

Дом Убойновых стоял крайним с этой стороны — дальше начиналась лесополоса, спускающаяся к реке.

У кромки леса заметил кинолога, с ним — немецкая овчарка. Собака деловито обнюхивала землю, натягивая поводок. Увидев меня, старший кинолог — коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом и спокойными внимательными глазами — шагнул навстречу.

— Старший сержант Горелов, — представился он и кивнул на пса. — А это мой напарник по кличке Пёсик.

Овчарка на секунду отвлеклась от земли, вильнула хвостом и снова уткнулась носом в траву.

Я усмехнулся про себя.

Пёсик, значит? Как, однако, оригинально.

— Что у вас, Горелов? Нашли что-нибудь?

Кинолог почесал затылок и ответил:

— Ничего подозрительного, вообще ничего.

Он помолчал, бросил взгляд на собаку, которая уселась у его ног и выжидающе смотрела на хозяина, потом снова повернулся ко мне:

— И тут еще… такая странная ситуация приключилась. Мы попросили у мужа пропавшей какой-нибудь предмет одежды — для образца запаха, естественно. Ну, и он ушёл в дом, а потом где-то спустя минуту возвращается с кофтой. Оказалось, чистая, чуть ли не новая. Я ему говорю: «Нам, мол, ношеную надо, чтобы запах был». Он кивнул, снова ушёл. Минут пять его не было. И тут выходит… с труселями.

Горелов хмыкнул в усы, качая головой, а затем продолжил:

— Я аж поперхнулся. А он стоит такой, смотрит растерянно и объясняет, что всё остальное — после химчистки. И только трусы эти и остались. Ну, мы покумекали и спрашиваем: «Вы посмотрите получше, может, ещё что найдётся?» Ну, он подумал и снова ушёл минут на десять, а потом принёс плед. Сказал, что она им постоянно укрывается. Вот в общем-то с ним собаки и работали.

Кинолог бросил взгляд на собаку, потом снова на меня и развёл руками:

— Но ни предметов каких, ни следов волочения, ни крови на траве — чисто. Тропинка, конечно, растоптана — видно, что ходят. Может, местные, может, сама пропавшая гуляла раньше с мужем этим. Но Пёсик след не взял. Наверное, давненько здесь не гуляли, во всяком случае ни сегодня, ни вчера.

Я перевёл взгляд на тропинку, уходящую в лес.

— Понятно, — сказал я вслух. — Благодарю за работу, но вы всё же пройдитесь еще раз вдоль забора и по лесу, и если снова ничего не найдете, сворачивайте работу.

— Понял, — кивнул он и, развернувшись, негромко скомандовал: — Пёсик… рядом.

Пёсик вскочил и затрусил вдоль забора, деловито обнюхивая траву. Горелов двинулся следом, негромко отдавая команды, и вскоре они скрылись за деревьями.

А я остался на месте и смотрел на тропинку, уходящую в лес.

Солнце пробивалось сквозь редкие кроны, пятнами ложась на влажную после ночного дождя землю. Где-то вдалеке блестела речка, тихая, равнодушная. Я представил Нику и то, как она идёт по этой тропинке, как смотрит на воду, дышит вечерним воздухом, сбрасывает напряжение.