Володея отошла подальше от дубянского стана — хотела ещё раз посмотреть на стольный город победичей, озаряемый первыми лучами солнца. Он был куда меньше и скромнее Верхнереченска, но сколько же силы и отваги таилось за его стенами! Сколько мужества и упорства сосредоточилось в княжеской избе… В одной молодой женщине, которой не нужно быть древней поляницей или мрачной жрицей-ягой, чтобы управлять своим племенем и возглавлять народ. Да, на самом деле не Вельмира выиграла поединок с Судиславом, а её муж, но стал бы Ярослав сражаться, будь его княгиня другой, кем-то иным, не тем человеком?
Вот какие люди должны строить вокруг себя державу, подумалось Володее. Не яростные захватчики, покоряющие племя за племенем, город за городом лишь из желания власти и наживы. А люди, искренне радеющие за свободу и благополучие своего народа.
Володея вздохнула, поправив сползший на плечи убрус. Ветер приятно обдувал лицо, от Воронца — реки, текущей неподалёку, — веяло влажной свежестью, и она закрыла глаза.
Итак, её муж мёртв… Она не знала, что ей думать и чувствовать по этому поводу. Судислав, по сути, пленил её, взял в жёны против воли, бил и унижал… Он творил страшные вещи с ней и другими людьми — чего стоит только то жертвоприношение Марене, о котором теперь Володея не знала, как сказать Вельмире! Но всё-таки он ей муж. Был мужем. Их души не были соединены друг с другом так, как у по-настоящему любящих людей, но всё же не влиять друг на друга не могли. Да и столько лет они прожили вместе… Люди говорят: стерпится — слюбится. У Володеи стерпелось, хоть и не слюбилось.
Пожалуй, твёрдо она могла сказать одно: теперь она чувствовала себя спокойно.
Дубянская княгиня собиралась дождаться, когда совсем рассветёт, и послать к Вельмире — или даже пойти самой и рассказать, что решила верхнереченская дружина и как теперь их племенам предстоит жить. Как-то ядовито ухмыльнулась от этой мысли: видел бы Судислав, что после его смерти разрубить узел вражды смогут две женщины, которых он презирал и недооценивал! Но пока он ничего не видит — лежит мёртвый, ждёт погребального костра, причитаний и серпа Марены, которая отделит его душу от тела и проводит в чертоги Вырея.
Володея пока не причитала, хотя надо было. Она рассудила, что не станет проливать ни слезинки больше положенного.
— Наконец-то ты сняла этот платок, — раздался позади голос Ингольва, и княгиня вздрогнула.
Резко обернулась, поправила убрус на голове — очелье с кольцами и повойник она как-то бездумно выронила, и теперь они лежали в густой траве, собирая росу. Воевода приближался к Володее со странной улыбкой: вроде грустной, ибо потеря дубянского князя сбила с ног всю дружину, никто не ожидал его поражения в поединке… а вроде и вполне счастливой. Ингольв не стал выворачивать наизнанку свой кафтан, но распахнул его, сняв верхний пояс, будто ему было жарко на этом прохладном, свежем рассвете.
— Почему ты поддержал меня? — задала Володея вопрос, который так долго её мучил. Она ведь была далеко не самым весомым человеком в Верхнереченске: летичская княжна, едва ли не полонянка при князе, кто она теперь? Всего лишь мать княжича-наследника, в жизни которого уже появились куда более важные мужи — воспитатели и кормильцы, бояре и старейшины дубянские…
— Я думаю, ты будешь хорошей правительницей, кона, — произнёс Ингольв варяжское слово, непривычное уху Володеи, но она всё же поняла, что оно значило — «княгиня». Причём не просто жена князя, а та, кто правит, как сам князь — конунг, как говорили варяги. — У тебя доброе сердце, но есть внутренняя сила, стойкость, желание порядка и покоя.
— Варягу ли говорить о желании покоя! — в недоумении хмыкнула Володея, опустив взгляд и подходя ближе к Ингольву, который замер шага в пяти от неё.
— Уж мы найдём, где повоевать и достать добрую добычу, — возразил тот. — Но хороший воин знает: если враг сильнее, лучше отступить, договориться и обменяться дарами, которые порой оказываются богаче военной добычи. Предки Судислава хаживали на Царь-город, как у нас говорят — Миклагард, Великий город, столицу ромеев, а ромеи сильны. Иногда проще было взять у них откуп и заключить мир, нежели воевать до последнего хирдмана. Победичи, конечно, не ромеи. — Ингольв оглянулся, разглядывая зелёное поле, за которым рос бескрайний густой лес, один из тех, коими была так богата земля победская; бросил взгляд и на деревянный городок на насыпном холме… — Но сейчас нужно признать, что они сильнее нас. Твой муж строил свою державу на зыбком песке, ему подчинялись из страха, а не из уважения. Тебя же будут уважать, кона, — заговорил он твёрже, серьёзнее, без прежней усмешки, и вдруг коснулся руки Володеи, отчего она вспыхнула и резко взглянула на варяга. — После смерти князя ты должна мудро и твёрдо распорядиться его державой, построить её не на песке, а на камне… И я помогу тебе в этом.
Он наклонился ближе, но Володея чуть отступила, нахмурилась… охрипшим от волнения голосом потребовала:
— Клянись. Клянись, что поможешь и не предашь.
Ингольв пожал плечами, и губы его вновь растянулись в насмешливой улыбке. Он вынул из ножен короткий меч, больше похожий на кинжал, и — Володея не успела и слова сказать — провёл острым лезвием по ладони. Вдоль линий жизни и судьбы появилась красная полоска… Володея смотрела на кровь, не зная, что и думать, а Ингольв вновь взял её руку и вложил её пальцы в рассечённую ладонь.
— Клянусь, кона, — сказал он тихо — эти слова и не требовали громкости и торжественности, ибо были сказаны не племени, не дружине, не стольному городу, а только ей одной — Володее. Той, кто не привыкла верить пустым словам, постоянно ждала удара в спину, даже от самых близких… Ингольв прекрасно знал всё это и добавил: — Тюр свидетель, что поддержу тебя и твоих детей на дубянском престоле, помогу и не предам. Теперь веришь мне?
— Верю, — так же тихо отозвалась Володея, чувствуя горячую кровь Ингольва на кончиках своих пальцев.
Другую руку она положила на его грудь, ощутив мягкость льна рубахи, затем — на щёку, чуть погладила медовую бороду… Варяг по-прежнему улыбался, хотя во взгляде плескалась тревога, будто он не ожидал от своей княгини таких решительных действий. Что ж, сейчас она удивит его ещё сильнее.
Володее пришлось встать на цыпочки, чтобы поцеловать его.
* * *
Когда совсем рассвело, в горницу несмело вошла челядинка — у неё в руках был горшок, судя по всему, с молоком и кусок пирога. Лишь тогда Вельмира поняла, что не ела со вчерашнего дня, однако голода она не чувствовала и решила оставить завтрак Ярославу. И косы обратно под платок убирать не спешила.
— К вам княгиня верхнереченская пришла, — сообщила челядинка, ставя кувшин и пирог на стол возле лежанки. — Просит спуститься.
— Я не могу… — проронила Вельмира, понимая, что всё ещё не в силах отойти от Ярика, хотя ему хуже, кажется, не стало. — Пусть она сюда поднимется.
Челядинка несколько растерянно кивнула и выпорхнула из горницы. Через несколько мгновений послышался скрип ступеней и звуки довольно тяжёлых шагов, словно Володее было непросто подниматься. Пока она шла, Вельмира вновь уложила косы «корзинкой», вернула на голову и волосник, и убрус. Осознав, что ей предстоит говорить один на один не с кем-нибудь, а с княгиней, резко встала, отряхнула понёву… Она ещё не до конца привыкла к своему женскому убору, поэтому ощупью проверила, не сбился ли платок, не сползло ли очелье, ровно ли висят височные кольца… Вдруг обнаружила, что Ярослав пробудился и смотрит на неё с улыбкой. И сама невольно улыбнулась. На нём была лишь длинная белая рубаха да одеяло сверху, и он явно не слишком переживал по поводу того, что верхнереченская княгиня увидит его таким.
Вскоре та вошла в горницу и неуверенно застыла у порога. Она выглядела чуть иначе, чем вчера: синее платье было вывернуто швами наружу, красный платок сменился на белый, а на сером очелье не висело ни одной пары височных колец. Тогда-то Вельмира осознала, что Володея должна носить печальные одежды в память о муже… Но, видимо, она не взяла с собой белых платьев и рубах — в Верхнереченске уж точно никто не ожидал, что их князь погибнет в победских краях, — и о том, что княгиня потеряла мужа, говорила лишь вывернутая наизнанку одежда.
