«Это я», — мелькнула мысль. Соколы — воины княжеской дружины. Вороны — дубяне, которые уже давно хотят присоединить земли победичей к своей державе. Им покорились и берестяне на севере, и летичи на западе… Остались лишь победичи на востоке и холмогорские славяне, жившие на северном краю славянской земли, близком к варягам. Но тех дубянам не одолеть: больно уж они далеко, да и сил у них немало. А вот победичи, видимо, казались им лёгкой добычей.

Истолковать этот сон было просто, но в то же время Вельмира понимала, что здесь явно кроется что-то ещё… Что-то тайное и в то же время очень важное. Суденицы не дают простых ответов, их нужно разгадать, и неизвестно, получится ли. Вельмира задумалась и едва не пропустила мимо ушей то, что говорила Завета дальше.

— Если уйдёшь и княгиней станешь, — её голос звучал глухо, будто из-под воды, — то дай мне слово, что свою старшую дочь вместо себя ко мне пошлёшь, когда она понёву наденет. Я-то уж дождусь… Лет десять ещё поживу точно, да и Нежданка с Дарёной со мной останутся.

Вельмира невесело усмехнулась. Нежданка и Дарёнка были сиротами, куда им деваться? Правда, старшими жрицами им не стать, тут знатное происхождение нужно, родство с самим Дажьбогом, чем эти девчонки похвастаться не могли. Поэтому Завете действительно придётся ждать новую княжну, причём желательно созревшую, в понёве…

Сейчас рождение этой самой дочери казалось Вельмире почти невероятным. Да, если она станет княгиней, то непременно выйдет замуж — нельзя племени без князя-мужчины, а ей — без мужа, защитника и опоры. А потом и дети пойдут… Но вдруг будут рождаться только мальчики? А если и родится девочка, то каково будет отдать её на воспитание Завете… Вельмира представила, как разрывалось сердце княгини Светорады, когда та провожала свою единственную дочь в лесную избушку, и вновь почувствовала горячие слёзы в глазах.

Впрочем, до этого ещё далеко. Она пока даже не была уверена, что правда хочет вернуться. Жизнь в лесу была такой размеренной и привычной, а что ждало её там, за мостом, на другом берегу Воронца? Война с дубянами, сложные решения, споры с боярами и старейшинами… Хозяйство, княжение, полюдье, бесконечные просьбы от смердов и горожан… Праздники, обряды, песни и хороводы… Вельмира даже улыбнулась, подумав о последнем. Она знала, что всё это существует где-то там, в другом мире, где её, казалось, уже забыли и никто не ждал. Но при этом не представляла себя участницей этот дел. Она немного помнила, как отец вершил суд, как он разговаривал с людьми — боярами и пахарями, — как мать-княгиня начинала зажинки…

И что же, теперь ей придётся делать это всё самой? Её никто не учил, ей должны быть ближе похоронные обряды, чем зажиночные, а простых девичьих песен она уж и не помнила — в памяти отложились только молитвы Марене и, в меньшинстве, другим богам, а ещё похоронные плачи, которым ещё обучила яга.

— Ну что, хочешь быть княгиней? — раздался насмешливый голос Заветы прямо над головой.

Вельмира вздрогнула, часто заморгала, а потом посмотрела на ягу с недоумением. Ей казалось, что Завета ни за что её не отпустит, и та поначалу вроде бы и правда не хотела… Но потом рассказала о своём сне, потребовала взамен дочь, которая ещё даже не родилась, и теперь задаёт этот вопрос.

Хочет ли Вельмира быть княгиней? «Куда деваться», — можно было бы ответить, но она сдержалась. Не чья-то просьба влекла её в Воронец, город между густым непроходимым лесом и бескрайней опасной степью, не долг перед отцовским родом, последней представительницей которого она оказалась. Не княжеская кровь и не наследство.

А что-то ещё… что-то важное, необъяснимое, известное лишь богам. Если они послали Завете такой сон, то наверняка хотят видеть Вельмиру на княжеском престоле. Хотят видеть её защитницей победичей, избавительницей от войны и власти чужого князя, который и так уже подчинил почти все окрестные племена.

Значит, нужно исполнить волю богов. Нужно стать княгиней, а о том, хочет ли она этого на самом деле, Вельмира подумает позже.

Погребальный догорал костёр,

Закат над горами распростёрт,

Пляски, песни, пир — это признак,

На селе навеселе — это тризна.

<…>

И к нему дары несут,

Чтобы в новой жизни смог

Пред богами встать на суд

И чувствовал себя как бог.

(Helvegen — Тризна)

Тризна по князю Богомилу и другим погибшим совершилась на следующий день. Утром Завета пришла в город Воронец, взяв с собой Вельмиру, а Нежданку и Дарёнку оставила следить за порядком в лесной избушке, стоявшей на сваях, которые девушки, шутя, называли курьими ножками.

Они перешли Горяч-мост, а там рукой подать было до самого города. Вельмира волновалась: сейчас, после шестилетнего отсутствия в Воронце, она была уверена, что он точно изменился, вырос, стал чужим и незнакомым… Но она ошиблась. Всё тот же вал, укреплённый частоколом с всё тем же каменным белёным заборолом, всё тот же ров вокруг и мостик через него… А внутри укрепления — всё те же дома, кажется, за шесть лет ни одного ни прибавилось, ни убавилось. Впрочем, Вельмира, конечно, точно не считала и поэтому наверняка знать не могла, однако ей подумалось, что всё именно так и есть.

Она оглядывала родной город, будто видела впервые в жизни, и слышала, как громко и волнительно бьётся её сердце. А княжеская изба, что всегда была выше и красивее других… Неужели это её дом? Неужели она родилась здесь? И, видимо, теперь здесь и умрёт… Вельмира знала, что смерды-землепашцы жили в избах, больше напоминавших землянки: наполовину такие домишки уходили в почву, так, что возвышалась лишь крыша, а топили их по-чёрному. Но в Воронце похожих строений было мало, в основном здесь стояли обычные избы, бедные и богатые, с резьбой и без украшений, высокие и низкие… А княжеская изба была так вообще в два ряда: на первом, нижнем, располагался чертог, где князь вершил суд, советовался с дружиной и проводил пиры, а второй, горница, отводился для сна и отдыха.

Но первым делом не в родную избу пошла Вельмира: две девушки-челядинки, служанки матери, встретили её ещё на входе в город, взяли за руки и повели в баню, дабы совершить над ней очистительный обряд. Княжеская дочь много лет провела за чертой, на границе мира живых и мира мёртвых, и для людей, особенно простых, чересчур суеверных, была сродни скорее нави, русалке какой или упырю, нежели обычному человеку. Поэтому её попарили как следует, вымыли ей волосы в трёх водах — известно ведь, что в волосах вся сила женская кроется, тёмная и светлая… Под конец на неё вылили лоханку прохладной воды, шепча заговоры, а старую одежду сожгли в печи. Жаль было расставаться с тем, что Вельмира сама ткала, пряла, кроила и шила, украшала вышивкой и носила годами, но делать нечего, для мира людей эта одежда нечиста. А ежели придётся навсегда вернуться на левый берег Воронца, так у неё там в укладках ещё несколько рубах да понёв припрятано…

А Завета, естественно, оставаться здесь не собиралась, потому её в баню никто не повёл.

Взамен сожжённого наряда Вельмире дали длинную белую рубаху без вышивки — печальную, как раз для похорон — и чёрно-белую понёву, к каковой она уже была привычна, ибо как будущая яга не могла носить понёву с красными полосами. Русые влажные волосы расчесали, вновь прошептав заговор, и заплели косу, но ни очелья, ни височных колец не дали, ибо негоже на тризну украшать себя, раз уж ты дочь погибшего.

Краду для князя Богомила сложили богатую и высокую: положили его кольчугу и шелом — видно, не стали чинить после боя, оставили вмятины и царапины, но он всё равно выглядел весьма величественно и свидетельствовал о том, что его хозяин всю жизнь был прославленным воином и к богам ушёл, сражаясь. На краду пошёл один из мечей князя — класть все было бы очень неразумно, да и княгиня Светорада заметила, что когда у Вельмиры родится сын, то дедов меч перейдёт к нему.