— Думаю, к той поре, когда ты печаль прекратишь носить, успеем узнать, — усмехнулся он и подошёл к ней совсем близко.

Вельмира сжимала рог холодными пальцами и поэтому никак не могла оттолкнуть его, никак не могла помешать ему, когда он положил тяжёлые ладони на её плечи. Можно было бы, конечно, вырваться и убежать — в избу или поварню… Или врезать ему прямо рогом, чтоб неповадно было…

Но она не стала.

Лишь чуть отвернулась и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Мне в поварню надо… насчёт мёда похлопотать.

Тогда Ярослав лишь пожал плечами, слабо улыбнулся и убрал руки. И хотя бы благодаря этому Вельмира поняла, что лучше жениха ей в Воронце не найти.

Словно ты заново был возрожден,

Смерти предать себя был обречен.

Мара возьмет тебя в царствие тьмы

В огненном свете кровавой луны.

(Аркона — Заложный)

Послом всё-таки назначили Лютомира Будиновича. Мстивой выделил ему для поездки дружину — двадцать неплохих оружников, которые должны будут обеспечить ему безопасный путь до Верхнереченска и уже там, в стольном городе дубян, следить за тем, чтобы послу ничего не угрожало. Дубяне всё-таки были настроены воинственно, а после поражения, нанесённого им под Воронцом, гостю-победичу они вряд ли обрадуются. Но Лютомир вёз им предложение мира и богатые подарки от Вельмиры.

Она, можно сказать, от сердца оторвала расписное ромейское блюдо — всего таких в хозяйстве княгини Светорады оказалось пять штук, одно пошло на погребальный костёр князя Богомила, дабы тот на пирах у Перуна в грязь лицом не ударил, а второе вот отправилось в Верхнереченск… Осталось три, и больше их раздаривать Вельмира не хотела.

Впрочем, воевода Мстивой лишь усмехнулся.

— Думаю, у князя Судислава такого добра — полная изба, — предположил он, рассматривая блюдо.

Кромка его была украшена переплетающимися зелёными и жёлтыми ветвями и листочками, образующими сложный, причудливый узор. А в центре красовалась какая-то дивная птица с огромными крыльями и острым взглядом… Может, это была сама вещая птица Гамаюн — хотя откуда ромеям, почитающим одного-единственного бога, о ней знать?

— Отец Судислава на ромеев ходил, — продолжил Мстивой, бережно кладя бесценное блюдо в маленькую расписную укладку. — И добычу привёз, и потом — откуп, чтоб больше набегов не чинили…

— Пусть Судислав видит, что мы не лесные дикари, — Вельмира сложила руки на груди, — и тоже кое-какими богатствами владеем.

Как раз к дню отъезда Лютомира она успела закончить ткать пояса: один синий, с белым угловатым узором, второй — красный с жёлтыми волнами. Пояс — не просто подарок, это ещё и оберег, и, посылая его, Вельмира передавала дубянской княгине самые лучшие пожелания. А для князя, как бы неприятно ей ни было, она добавила пару бронзовых пряжек для ремня.

Вместе с Заряной они собрали богатые бусы — синее, зелёное, жёлтое стекло, хазарские ракушки, большая серебряная подвеска-лунница. Также дочь воеводы надоумила отправить дубянской княгине пару височных колец, обычных для победичей — с семью лучами, похожими на лепестки. Не поскупились ни на мужские, ни на женские обручья — серебряные, называемые «волчий зуб», и медные витые. Вельмира добавила небольшой деревянный гребень, украшенный искусно сделанным конскими головами: если приглядеться, можно было разглядеть и глазки, и ноздри, и даже каждую волосинку в гриве…

Напоследок княгиня Светорада вынесла белоснежную сорочку, расшитую красными обереговыми узорами. Несмотря на то, что зрение её с каждым днём ухудшалось, женщина всё-таки смогла невероятно умело выполнить этот узор — руки её, вышившие десятки, если не сотни сорочек, платьев и рушников, сами помнили, как надо работать. Словно сама Мокошь направляла её иглу и нить…

— Из-за Судислава муж мой погиб, — вздохнула Светорада, отдавая Вельмире сорочку, — но если эти дары помогут нам восстановить мир, то и я, пожалуй, свой вклад внесу.

Вельмира всё равно беспокоилась, отправляя Лютомира в Верхнереченск. Этот человек по-прежнему казался ей подозрительно скрытным. На вече он ничего не сказал ни за, ни против того, чтобы она стала княгиней… А потом так легко согласился поехать — по одному слову воеводы Мстивоя. Но кого ещё отправить? Добран был слишком низок по званию и происхождению, чтобы ехать к князю дубян от имени Вельмиры. Братислав не был настроен мирно и сам признавался, что за себя не ручается: приедет с дружиной в Верхнереченск и не удержится, захочет за князя отомстить… Всё это он говорил как бы шутя, но Вельмира понимала — с него станется. А Самобору она доверяла ещё меньше, чем Лютомиру. Она помнила его слова, сказанные на вече: «А, может, всё-таки дубянам покоримся?» Предаст ещё, упаси Перун… Поэтому поехал Лютомир.

К тому же он родня воеводы, а у Мстивоя род хороший.

Укладки с подарками погрузили в вёсельные лодки. Путь предстоял неблизкий: вверх по Воронцу, на запад до границ земель летичей, а затем на юг — уже верхом, уложив дары в повозки, ехать прямо до дубян, до Верхнереченска… Сколько дней уйдёт на этот путь, сложно было сказать: Мстивой, побывавший едва ли не во всех окрестных землях, утверждал, что не менее полутора месяцев. Сейчас заканчивался цветень, приближался травень, стало быть, до Верхнереченска Лютомир доберётся к солоновороту… А для Вельмиры к тому времени уже закончится срок печали, она сможет нарядиться празднично и богато и встретит князя Судислава торжественно и чинно — если он, конечно, примет её предложение и изволит к ней приехать.

И, что самое главное, тогда она сможет наконец обручиться и назначить свадьбу. А дубянский князь, коль приедет, станет почётным гостем на ней.

И понеслись долгие дни ожидания, наполненные делами и заботами. Вскоре после отъезда Лютомира состоялся первый выгон скота, и Вельмира, несмотря на свои печальные одежды, принимала участие во всех обрядах и приносила жертвы скотьему богу Велесу вместе с волхвами, которые, кажется, почитали её своей — волховиткой. Да и, в конце концов, это был не такой весёлый праздник, как Ярилин день или Коляда, чтобы пропустить его, ссылаясь на печаль по отцу. Вельмира потихоньку привыкала к жизни в мире живых, к жизни княгини, заново знакомилась с теми, кого знала раньше, и открывала для себя обычную повседневность, обнаруживая, что от повседневности на левом берегу Воронца она отличается мало. При этом она не забывала о своей покровительнице, которой служила шесть лет, и каждый вечер тихо, незаметно молилась Марене — вне похорон и тризн ей молиться было не принято, но Вельмира по старой памяти, как учила Завета, шёпотом произносила: «Мать Марена, отсрочь мой смертный час…» А в конце каждой молитвы добавляла: «А ворогам их смертный час приблизь».

Пока Вельмира точно не знала, кого могла считать этим самым ворогом. Возможно, Судислава… но неизвестно ещё — вдруг он станет если не другом, то хотя бы союзником?

Но вороги найдутся всегда. И пусть Марена приблизит их смертный час.

В тот день месяца травня, ясный, солнечный, тёплый, Вельмиру с утра потревожили две женщины. Она беседовала с матерью и воеводой в главном чертоге, пытаюсь вникнуть в княжеские дела, и заодно пряла, как вдруг дверь распахнулась — один из охранявших вход оружников несколько обеспокоенно сообщил, что к княгине пришли просительницы, умоляют срочно принять.

— Так уж и срочно? — усмехнулся Мстивой, поглаживая свою короткую рыжеватую бороду.

— Пусть заходят, — кивнула Вельмира оружнику. И тут же заволновалась — это были её первые просители… Сможет ли она как-то помочь им? Не хватало ещё сразу же опозориться!

Челядь унесла прялку, а Вельмира вместо простой лавки уселась на отцовский престол.