Но сначала Невзора вывесит на заборе простыню с кровавым пятном, чтобы все могли убедиться: невеста была честной девушкой.

Осени колесо повернулось на засов,

Двери от голосов, будто в поле колосок,

Серпом да до низов, а потом за поясок,

Жатва и Жива от тебя на волосок…

С поля да донеси

По ветру да весточку,

Долго ли коротко ли

Виться да веточке?

(Helvegen — Жатва)

Несмотря на положенную княжеской свадьбе торжественность, гуляли всего два дня. Жатва ещё не началась, запасы пищи, видят боги, бесконечными не были, и давать брачные пиры семь дней Вельмира не могла. На третий день Ярославу как новоиспечённому князю победичей вручили меч Богомила. В святилище за городом собрались все бояре, дружина, ближайшие родственники, а также волхвы и жрецы. Лишь Завету не позвали, но она не должна обижаться: единственный пир, на который ей есть вход, — это тризна.

Принесли жертвы Перуну, прося благословения новому князю-воину, и Мокоши — чтобы, так славно пособив с доброй свадьбой, не оставила молодую семью, чтобы послала ей много детей, здоровья, благоденствия… Вельмире хотелось поблагодарить и свою старую покровительницу, но она понимала, что жертвы Марене на таком празднике будут очень неуместны.

Отдавать Ярославу отцовский меч княгине было не жалко. Ей-то он на что? Она с ним обращаться не умеет, а в пыльной укладке ему лежать и ржаветь негоже. Пусть найдёт себе применение в надёжных руках молодого, но уже набравшегося опыта воина, нового князя победичей, взвалившего на свои плечи воинскую часть обязанностей правителя. Вельмире же бояре доверили суд (хотя она не отрицала, что ей будут необходимы советы и Ярослава, и Мстивоя, и матери), совершение обрядов и в общем мирное ведение дел как среди родного племени, так и с племенами соседними. В том числе и взаимодействие с Судиславом из Верхнереченска…

Ни о нём, ни о Лютомире не было ни слуху ни духу. Если не брать в расчёт тот сон, конечно… Но о том, что ей приснилось в ночь перед свадьбой, Вельмира никому не говорила, ибо это не было какой-нибудь точной вестью, что мог привезти гонец или дозорный. Она просто разволновалась из-за свадьбы и возможной войны, вот и всё… Оба эти обстоятельства смешались в её голове, и родился тот страшный сон, омрачивший её настроение в день свадьбы.

Тогда же у Ярослава появилась мысль выстроить новую княжескую избу: он предложил разрушить старые клети и овин, которым давно никто не пользовался, поменять забор и на освободившемся пространстве начать строительство. Да, старый княжеский дом по-прежнему был самым красивым и высоким в городе, но он уже стар, а жить новобрачным в воеводской избе, с Мстивоем и Заряной, не привыкшей к тесноте, было неудобно. А новый дом молодой княжеской семьи будет ей под стать.

Правда, княгиня Светорада на это предложение лишь невесело усмехнулась.

— Челядь пусть Величка себе берёт, мне только одну девку оставит, чтоб ходить помогала, — пожала плечами женщина. — А так на что мне такая большая изба? Что мне с такой просторной горницей и чертогом одной делать? Какие пиры закатывать, какие вече собирать? Ежели вам у Пресветича тесно, — добавила она тихо, — так возвращайтесь и живите…

Но всё-таки строить новый дом — знак новой семьи, новых князей, нового пути победичей — было необходимо, и Вельмира с радостью оставила матери в полное владение старую княжескую избу и всю челядь тоже забирать не стала. Полупустая изба в княжьем дворе всегда пригодится: вдруг гости какие нагрянут, слишком важные, чтобы селить их в гостевых домах на околице?

Вскоре началась жатва. Вельмира боялась, что смогла понести в первую брачную ночь или все последующие и поэтому ей всё-таки не удастся начать обряд — беременным жать запрещалось безоговорочно. Но ночью перед зажинками у неё пошла кровь. Было и радостно (она так мечтала стать главой зажиночного обряда!), и досадно — живот болел, голова кружилась, а жатва — дело непростое, работа тяжёлая… Ещё и жара началась, а Вельмира пока не привыкла к женскому убору, всё время запаривалась в нём — и в особых портах с нашитым на них куском стёганой ткани, чтобы рубаху кровью не запачкать.

Но всё-таки приняв старинный серп победских княгинь из рук матери, она тёплым утром месяца липня повела почти всех женщин и девушек Воронца на ближайшее поле ржи. Назавтра она оставит их одних и поедет по другим полям, которые убирают селянки, жёны и дочери пахарей и рыбаков. Покажет им, что победское племя — не только горожане, дружина и купцы, но и простые люди, как их иногда с некоторым пренебрежением называют, смерды, — находятся в надёжных руках.

Но главное — сейчас в грязь лицом не ударить… Вельмира умела жать, но никогда не делала этого как княгиня, да ещё и при таком скоплении народа.

Идя к полю, жницы пели:

— Говорило ржаное жито,

В чистом поле стоя:

«Не хочу я, ржаное жито,

Да в поле стояти,

Колосом махати,

А хочу я, ржаное жито,

Во пучок завязаться,

В засенку ложиться.

Чтоб меня, ржаное жито,

Во пучок взвязали,

С меня рожь выбирали».

И каждая из них чувствовала себя в тот миг тем самым ржаным житом, золотым колосом, созревающим под жаром солнечного ока. Маленький, хрупкий колосок, который легко сорвать, срезать или смять, был, тем не менее, важен для людей: хлеб — это величайшее богатство, драгоценность, золото… Да, пусть не то, из которого для ромейских князей делают венки, знаменующие их власть. Но для жниц, для их мужей и детей то золото, что представляла из себя рожь, было гораздо важнее золота, из которого делают украшения.

Лишь Вельмира думала о другом. Женские голоса наталкивали её на мысли о полянице удалой, жене богатыря Добрыни… Вспомнился и сон, о котором рассказала ей Завета, прежде чем отпустить на правый берег Воронца. «Налетели на землю победскую чёрные вороны, стали с ними биться соколы, да никак одолеть не могли. И вдруг из-за леса вылетела одна голубка, сама прогнала воронов, спасла соколов и всю землю нашу…» Вельмира тогда подумала, что это она, но справится ли она в одиночку с целой стаей чёрных воронов, слуг Кощеевых?

Была у неё одна мысль, которую хотелось озвучить сегодня на жатве, но в то же время Вельмира побаивалась: что на это скажут бабы? Впрочем, она же княгиня… Она может приказать… С другой стороны, это чревато мятежом или даже предательством, чего ей, конечно, совсем не хотелось.

Наконец женское войско, вооружённое серпами, рушниками, хлебом и солью — поле угостить, — дошло до жнивья. Среди золота ржи иногда проглядывала синь цветков-волошек и зелень летней травы. Вельмире было жарко в непривычном бабьем уборе, и она даже завидовала более зрелым женщинам, которым этот убор уже — что вторые волосы. Вытерев лоб рукавом, она поглубже вздохнула, прочистила горло и, подняв руки, воскликнула:

— Благослови нас, Мокошь, матушка!

— Благослови! — повторили женщины все разом.

И Вельмира как княгиня, словно отвечая за богиню, запела:

— Пожинайте, дочки,

Дочки-лебедки,

Невестки-перепелки,

По утру раненько,

Вечерком поздненько,

Чтоб было с чего жити

Добренько, ладненько!

Наклонилась и прошептала немного осипшим голосом:

— Как матушка рожь стояла и не устала, так моя спинушка жать бы не устала…

И каждая из женщин шёпотом повторила этот заговор: никому не хотелось страдать от боли в спине и пояснице.

Руки Вельмиры чуть тряслись от волнения, голова кружилась, глаза слипались из-за яркого, пронзительного света летнего солнца… Но нужно было сосредоточиться и начинать жатву — этого ждало от неё всё победское племя.