Она срезала три первых колоска и заткнула их за пояс. Тут же на опустевшее место одна из женщин положила посыпанный солью кусок хлеба на рушнике: в конце дня, когда жатва на сегодня будет окончена, этот хлеб, как и первые три колоска, отнесут к истуканам богов и принесут им в жертву как благодарность за славные зажинки.
Эти три колоска немного воодушевили Вельмиру. Волнение никуда не делось, но хотя бы головокружение прошло, ноги перестали дрожать, и она пошла жать дальше, а остальные женщины — за ней.
Палящее солнце внимательно наблюдало за работой женщин, явно довольное: потрудились они за этот день хорошо. Лишь когда небокрай начал краснеть — скромная, стыдливая Заря-Заряница вышла отворять небесные врата, — они сели на голое поле перекусить. У Вельмиры поднялось настроение, она была довольна собой и своей работой, доселе не ожидая от себя такой выносливости и прыти. Поясница не болела — видимо, помог заговор, — голова не кружилась… Но к вечеру напомнила о себе женская кровь — заболел живот; ещё руки, так долго сжимавшие серп, немного устали, а на ладонях появились небольшие мозоли. Зато её соратниц, привыкших к ежедневному труду женщин и девушек, мозоли уж точно не пугали.
Они веселились и пели, с некоторым умилением глядя на плоды своего труда. Большая часть поля, конечно, продолжала колоситься рожью, словно огромное золотое озеро или даже море… Вельмира моря никогда не видела, но понимала, что оно — всё равно что озеро, только очень большое, бескрайнее, уходящее до небокрая и сливающееся с небом. Вот и колосящееся поле сейчас как раз напоминало море, и казалось, что убирать его придётся вечно: и под палящим летним солнцем, и под осенними дождями, и даже под снегопадом… А ей, Вельмире, завтра ехать в ближайшее село, чтобы жать там — и как же местные бабы справятся без неё, без княгини? Впрочем, одного дня, когда она призвала благословение Мокоши на это поле и на жниц, наверное, всё-таки достаточно, а дальше присутствие княгини не так уж и обязательно.
Но вскоре, когда издалека повеяло прохладным ветерком, разогнавшим духоту и жару, женщины замолчали. Заканчивался хлеб, пустели кувшины с водой и квасом: пора забирать поднесённые полю дары, вынимать из-за пояса три первых колоска и нести их богам, благодаря за славные зажинки. Но Вельмира не торопилась вставать. Она всё думала, стоит ли… И решила, что стоит. Возможно, тут же бабы зарежут её серпами — но тогда на их совести грех, не на её.
— Простите, подруги, что начинаю такую речь, — вздохнув, заговорила Вельмира, — но сами знаете, что ворог на нас идёт. Нет покоя князю Судиславу, хочет он землями нашими завладеть, мужиков в бою побить, девок в полон увести…
Женщины заохали, закивали: все это знали, до последней челядинки.
— Ведомо мне, что ваши сыны и мужья вместе с моими отцом и братом отважно сражались и прогнали захватчиков из наших земель. — Вельмира нарочно говорила величаво и торжественно, чтобы её слушали внимательно — чтобы прислушивались хорошенько… чтобы в итоге сделали то, чего она хочет. — Пойдут ли они снова Воронец и все земли победские защищать? — Голос дрогнул на этом вопросе; впрочем, насчёт сыновей Вельмира не сомневалась. Да, дружина у Мстивоя была большой, крепкой, надёжной, но без ополчения против князя верхнереченского им всё равно не выстоять.
— Пойдут, куда денутся! — Некоторые женщины засмеялись: вполне осознавая опасность присутствия своих мужчин в бою, они всё-таки гордились тем, что сама княгиня, свет земли победской, призвала их на службу себе, Перуну и всем богам. А бок о бок с дружиной, князем молодым и воеводой удалым сражаться — честь большая… И пасть в битве, защищая землю свою, тоже честь.
— А дочери? — наконец выдала Вельмира то, о чём так долго думала.
Женщины замолчали. Слышно было лишь, как ветер шелестит мягкой рожью и как где-то вдалеке, в лесу, кричат вечерние птицы. Тишина давила, словно огромный плоский камень, упавший с неба Вельмире на плечи. Сердце застучало громко, гулко, отдаваясь в ушах и висках. Она невольно сжала края своей новой праздничной понёвы: не хотелось, чтобы женщины видели, как дрожат от страха её пальцы.
Кажется, одна из жниц стиснула в руках свой серп… Вельмира аж усмехнулась: и правда, того и гляди, зарежут!
Она часто-часто заморгала, готовясь объяснить свои слова, как вдруг та женщина с серпом в руке проговорила, запинаясь:
— Ты что же это, княгиня, матушка… Хочешь не только мужиков, но и баб с девками в битву отправить?
— А силёнок-то хватит? — раздался голос другой женщины, помоложе — судя по таким же, как у Вельмиры, мохрам на очелье, недавно вышедшей замуж и ещё не успевшей родить детей. — Воины — это тебе не колосья, их серпом не сожнёшь… Или ты и нам мечи дашь?
Некоторые посмеялись, но большинство женщин сидели тихо, круглыми от изумления и страха глазами глядя на онемевшую Вельмиру.
— Побьёт же их Судислав, мужики — ладно, удел их такой — в бою кровь проливать, — раздался откуда-то из толпы ещё один голос, немного знакомый. — Погибнет кто, муж, сын, брат — горе великое каждой семье, и всё же понятно, что именно такой жребий им суденицы и вынули… Так что вместе с горем и гордость придёт, что долг свой исполнил как следует. А девки что? Им суденицы другое вытягивают…
— Девки в любом случае пострадают, — нашла в себе силы возразить Вельмира. — Увезёт их Судислав в полон, дружине своей раздаст, и будут они, простите, ублюдков плодить на чужой земле чужому племени.
Женщины зароптали: каждая понимала, что ждёт её саму и её дочерей, если Судиславу удастся взять Воронец.
— А ежели мы и девок вместе с мужиками поднимем, то землю свою защитим, город спасём… Друг друга спасём! — нашлась наконец Вельмира. — И нет, вы напрасно рассудили, что я ваших дочерей хочу в битву кинуть. Мечей и топоров им не дам, да и копий тоже. Но есть другое оружие, с которым как раз в гущу боя не ходят, с ним в засаде сидят…
— Лук что ли? — вновь раздался знакомый голос из толпы женщин.
Вельмира оглянулась, пытаясь понять, кому принадлежал этот голос, и вскоре обнаружила устремлённый на неё взгляд немолодой женщины — купчихи Беляны. Рядом сидела её дочь, смуглая Яснянка. Это они, помнится, вбежали в княжескую избу в окровавленных рубахах и сообщили, что их муж и отец, купец Ясновит, кем-то заколот… Кажется, действиями Вельмиры, расследовавшей этой преступление, они особо довольны не остались. Она сказала им, что убийца Ясновита утопилась, и те, судя по всему, не очень ей поверили. Но всё же наверняка были благодарны, что помогла, внимание обратила, на произвол судьбы осиротевшую семью не бросила…
— А что, — заговорила вдруг Яснянка, всегда такая бойкая и уверенная в себе девка, — пока ты, княгиня, у Заветы сидела, я у воеводской дочери лучшей подругой была. — В её голосе обиды не слышалось, хоть и намекала она совершенно прозрачно. — Так мы с ней на охоту с отцами ездили, сами коней седлали, сами уток да зайцев стреляли…
Ну, от Заряны Вельмира могла ожидать чего-то такого. Воеводская дочь, первая красавица, завидная невеста уже не раз проявляла свой бойкий норов, а ещё догадливость и знание жизни, так умело скрывающиеся под видом скромной, покорной отцу и брату девушки. Неудивительно, что шустрая, даже немного наглая Яснянка с ней дружит. И представить их на охоте, гонящих коней по лесу, сжимавших в руках луки и стрелы, было легко. Вот они — удалые поляницы из старин… Вовсе необязательно им быть с гору размером, чтобы женихов своих, богатырей вроде Добрыни, в карманы класть. Они могут быть обычными хрупкими девушками с длинными косами, с причудливыми холмогородскими подвесками у очелий, с тонкими запястьями и нежными, почти не знающими работы ладонями… Но души их — души поляниц, отважных воительниц из прошлого, готовых защищать свою землю до последнего.
— Говори, что делать, — продолжила Яснянка. — Приду, подсоблю. Да, матушка?
Беляна лишь кивнула. Ей явно не хотелось отпускать свою дочь в бой, пусть даже не напрямую, а просто, если что, из лука пострелять… Но Яснянку останавливать уж точно бесполезно — не та девка.
