Потом Леха подтянул к станку лущильную раму, подключил шкив салазок к шпинделю и настроил низкие обороты. Кряж начал вращаться — медленно, вальяжно, с осознанием собственного веса и важности.

Сначала под лезвием ножа захрустело, и в стороны полетели обрывки в ладонь длиной. Парень еле сдержался, чтобы не броситься к выключателю, но решил довести эксперимент до конца. И не зря — обрывки сначала стали ровнее, потом длиннее, а потом слились в единую ленту. Она лезла непрерывно, как чек из кассового аппарата, только тяжелый, влажный и холодный. Мощно запахло мокрым погребом.

— Работает, — восторженно пробормотал он. — Ей-богу, работает!

Но гном был на другом конце мастерской и не отозвался.

Винт подачи крутился, салазки шли, нож полз вперед. Шпон петлями ложился на пол, как будто кто-то невидимый разматывал рулон обоев. Леха внимательно следил за процессом, но не вмешивался — и это наполняло его… негой, что ли? Ну да, это наполняло его негой. Впервые за все время он оказался в мастерской лишним, но при деле, и ощущение было прекрасным.

А потом нож дошел до особо свилеватого участка — и ремень вдруг взвизгнул и засвистел по шкиву. М-колесо продолжало размеренно вращаться, а остаток кряжа просто встал. Запахло горячей кожей.

На странные звуки и судорожное щелканье выключателя пришел Петрович. Вытер руки о передник, подобрал с пола кусок березовой ленты, согнул. Тот бодро спружинил в пальцах.

— Угу, — глубокомысленно сказал гном. — Закругляйся, не мучай больше полено. Смотай что сматывается и убери с прохода.

Леха снял со станка огрызок толщиной с хорошую скалку. Если внутренние весы не врали, то от пятнадцати начальных килограммов осталась треть, а то и меньше. А сам шпон вел себя хорошо. Влажное дерево оставалось вязким, прорехи и трещины не разваливали ленту на части. Первые метры собрали с пола всю пыль и опилки, но последующие были заметно чище и ровнее. Парень безжалостно отломил несколько последних витков, где трещины расползались особенно активно, смотал шпон в бухту и оттащил к стеллажу.

Можно было подвести промежуточный итог: схема с лущением работает, и с одного кряжа можно снять десять, а то и больше метров шпона. Осталось быстренько его подсушить и можно приниматься за переклейку.

Коротко тренькнул колокольчик над дверью, и Диана подняла глаза на вошедшего. Незнакомый долговязый посетитель постоял на пороге, оглядываясь. Потом цепочка мокрых следов потянулась в дальний угол. В дождливый осенний день кафе пустовало, и мест было в избытке. На спинке одного стула повис плащ, на сиденье соседнего с мокрым чавканьем упал пухлый портфель. Молодой человек принялся в нем рыться, а клюющая носом помощница встрепенулась и с интересом следила за ним из-за стойки.

Диана пожала плечами и вернулась к гроссбуху. Прошло уже три месяца, и она в очередной раз подводила итоги. Открытие прошло без фанфар — с двери просто сняли записку «Ремонт» — и любопытная публика стала потихоньку наполнять кафе. Свежий фасад, новенькие столы, приличные стулья и приятный глазу интерьер работали сами. В первую очередь пришла падкая на новые впечатления молодежь, причем не только старая гвардия, но и новенькие. Начали появляться и более серьезные посетители — сначала заходили посмотреть, перехватывали какую-нибудь выпечку и мчались дальше. Потом начали возвращаться. К концу первого месяца количество посетителей выросло чуть ли не вдвое, причем это были гости, которых теперь недосчитывались и в «Кувшине», и в двух обжорках дальше по улице.

Девушка повела планомерное наступление, стала обновлять и расширять меню. Отказываться от «ядерных» студентов она пока не рисковала, и пришлось балансировать между привычными дешевыми пышками и более дорогими десертами. Но если с первыми проблем не было — Глафира набила руку и поставила их на поток — то вторые пришлось заказывать у кондитера.

Поток посетителей продолжал расти, и в какой-то момент Диана поняла, что уже не может держать в уме поставки муки, сахара, дров, кофе, десертов и прочего. Ей просто не хватает того самого времени, которое она проводит за стойкой. Так в кафе появилась помощница, а в гроссбухе торопливые записи сменились аккуратно заполненными таблицами. И теперь Диана смотрела на эти таблицы и видела за ними какое-то подозрительное шевеление.

Читая собственные развернутые комментарии, она складывала картинку. Вот мельник сначала несколько раз отменял поставки, а потом поднял цены на двадцать процентов. Вот кондитер предложил интересные условия, но резко передумал. И так, по мелочи, пакостили практически все. По отдельности это выглядело как совпадение, но всё вместе — уже как тенденция. Единственный, к кому до последнего не было претензий — дровяник. Но ведь и тот вчера с озадаченным видом намекнул, что на дровяном рынке появился крупный новый игрок, который, дескать, действует с неслыханным размахом и скупает лес на дрова прямо на делянках. Ладно, это можно было оставить на совести мужика, излучающего туманный утренний перегар.

Вечером Диана отпустила помощницу пораньше и сама встала за стойку. Рутинная работа ее успокаивала. Пройтись с тряпкой по столам, расставить по местам сувениры, протереть посуду и стойку — все эти привычные действия отлично разгружали голову.

Оценщика она вычислила еще до того, как он допил кофе. Вытащенный из портфеля блокнот и лихорадочные записи можно было списать на жесткий приступ вдохновения. Взгляды, которые молодой человек метал на потолочные балки, в общем, тоже. Но глаза у него были слишком цепкими и внимательными для поэта-надомника. В ожидании заказа он прошелся вдоль стен, потрогал ставни, заглянул в подсобку — «где тут у вас…» — хотя нужная дверь находилась с другой стороны и была подписана. Уходя, он еще раз внимательно прошелся взглядом по залу, и решительно вышел в сумерки.

— Понимаешь, мне ведь опять остается только догадываться, — рассказывала она так удачно зашедшему Алексею. — Я просто не могла спросить его напрямую. Это не мое здание. Если клан заказал оценку — клан имеет на это полное право, у них, в конце концов, актив вырос в цене. Больше того, внутри своей логики они поступили весьма тактично — сделали все незаметно, чтобы меня не волновать. А ведь если бы этот парень пришел днем, когда народу больше, я бы его и не заметила.

Она не упомянула, что в версию с продажей идеально ложатся все те проблемы с поставщиками, которые она отметила за эти месяцы. Кому-то очень хочется, чтобы кафе снова вернулось к прежней полуголодной модели, а лучше и закрылось вообще. Хотя, за этим могли стоять и конкуренты, у которых она забрала клиентов.

— Но ведь это и твой актив тоже? Насколько я понял, ты вложила в ремонт больше половины?

— Вот именно, — невесело откликнулась девушка. — Вложила. Свой труд, свои деньги. Твои столы. И если раньше это был просто старый склад с сомнительной забегаловкой, то теперь это проходное место с доказанной эффективностью. Заходи и работай. Я думаю, что теперь это здание можно сбыть по меньшей мере за триста дублонов, и на этом фоне мои вложения — просто пшик. Я два года строила это кафе, собирала посетителей — чтобы что? Чем лучше я работаю, тем у меня меньше прав на него.

Леха слушал и молчал. Он уже понял, что не нужны ни утешения, ни бытовые советы, но не знал, что еще сказать. Все это было правдой. А еще он мучился совестью, потому что вывеску, мебель, интерьер — то, что отчуждало Диану от результатов ее труда, — сделал он. За ее же деньги, но своими руками.

— И что ты будешь делать? — спросил он наконец.

— Работать, — девушка пожала плечами и наконец повесила тряпку. — Копить. Больше я все равно ничего не умею. Если решат продавать — то узнаю об этом, надо думать, последней, но мне не привыкать.

Леха шел сквозь темный ноябрьский вечер к мастерской, и крутил в голове этот разговор. Перед ним в полный рост вставала моральная дилемма. Не так давно он заявил гному, что, дескать, хочет сделать что-то настоящее и стать взрослым ответственным человеком. И вот вселенная услышала его и подкинула испытание: может ли он, со всей своей новообретенной ответственностью помочь другим? И какое-то дремучее чувство подсказывало, что если он просто спасует, то будет помнить об этом всю жизнь.