Но Стражи, это прагматики, профессор, — тихо сказал Александр, указывая на трупы. — Они знают о существовании Лилит. И они знают, что Лилит держит общину в железных рукавицах, запрещая массовые убийства людей. Мы для них пока контролируемая популяция. Мы помогаем зачищать криминальный мир, не высовываемся, платим налоги через подставные фирмы и держим баланс.

Но сейчас правила игры нарушены. Три обескровленных трупа в центре Москвы, это вызов и плевок в лицо Системе. Стражи посчитали, что Лилит потеряла контроль над популяцией. И они начали зеркальный ответ: за три трупа людей, ту же три сожженные машины нашей общины.

— Рационально, — кивнул хирург. — Значит, Стражи ждут, что мы сами решим проблему с радикалами. Настоящая гибридная война. Спецслужбы против тайного ордена нежити. И мы оказались между молотом и наковальней из-за каких-то подпольных малолетних экспериментаторов, решивших поиграть со своим метаболизмом. Но о каком варианте для нас ты говоришь?

— У нас сейчас два пути, — задумчиво стал рассуждать кровопийца, — первый, мы можем начать борьбу со Стражами на стороне Общины. С неочевидным исходом. И оставаться под властью Лилит.

— А второй? — спросил профессор.

— Не мешать Стражам уничтожить этих вурдалаков, уйти в тень, где мы закончим исследования по обратному превращению нашего тела в человеческое, но с неограниченным сроком жизни.

— Выскользнуть из-под власти Общины? — Борис Борисович замер, — Александр, ты с ума сошел? Стать снова человеком? С точки зрения биологии, повернуть вспять тотальную денатурацию белка и клеточную консервацию, это всё равно что попытаться превратить яичницу обратно в сырое яйцо.

— Физически, да, профессор, но квантово-биологически у нас все-таки шанс есть! — Голос вампира в голове зазвучал со страстной, лихорадочной силой. — Ты думаешь, почему Лилит так яростно уничтожает любые независимые исследования молодых? Почему Община веками вбивала нам в головы, что наш статус вечен? Да потому что они панически боятся потерять контроль!

Вурдалак внутри хирурга буквально заставил его мертвые рецепторы вспыхнуть изнутри, транслируя профессору скрытую, запретную логику этого заговора:

— Как ты думаешь? Зачем Общине наше бессмертие? — обратился он к Борису Борисовичу.

— Ну тебе лучше знать, — не стал угадывать тот.

— Хорошо! Я скажу! Во первых, это власть над ресурсами. Лилит и Совет держатся на вершине только потому, что они это единственные источники защиты от Стражей. Если у вампиров появится выбор, такой как остаться мертвым холодным телом или вернуться к теплой человеческой жизни, да еще с личным бессмертием, Община развалится за неделю. Миллиардные теневые активы, вековая власть, всё это превратится в прах. Точнее их растащат по частям. Человеческая жизнь и человеческие удовольствия стоят денег. Больших денег. А с потерей денег уйдет и власть. Помнишь! Хлопцы разбегаются, потому что у пана атамана нет золотого запаса!

На эти исследования по изучению по обратному превращению наложено строжайший запрет. Любые алхимики в Средневековье или ученые-вампиры в советских НИИ, которые подбирались к формуле реверсии вирусного полимера, уничтожались лично Лилит и ее приспешники. Это самое страшное табу нашего вида.

— Все это хорошо, но как ты собираешься совершить обратную метаморфозу из неживого вампира в живое тело? — не понял хирург.

— Ты прав! Это самый сложный вопрос. В свое время я много путешествовал по вампирским общинам, забросанным по всем уголкам нашей планеты, собирая обрывки информации об этом, — стал рассказывать стригой, — ведь, не мне первому пришла в голову такая мысль. Но сначала, я расскажу тебе о том, как вампиры вообще появились в этом мире.

— Отличная мысль! — оживился бывший лекарь, — жду этого с нетерпением.

— Какая ирония, профессор, — вампир в сознании хирурга издал тихий, сухой смешок, — все ищут корни нашей расы в средневековых хрониках про Влада Цепеша или монгольских набегах. Но истина лежит на три миллиарда лет глубже. Вуаль мистики скрывает чистую, первобытную эволюционную биологию. Наш вирус, Вирус V, это не проклятие каких-то древних или новых богов. Он появился за миллиарды лет до того, как появились люди придумали первого бога. Это уникальное явление в истории мировой жизни на Земле и представляет собой древнейший на Земле молекулярный щит. Чтобы понять это мне потребовались сотни лет напряженной работы в лаборатории и тысячи экспедиций по всему миру. Благо время у меня для этого было достаточно.

Голос кровопийцы стал глубоким, транслируя в мозг хирурга масштабные, пугающие картины палеобиологии и археологии, и развернул детальную научную картину происхождения их вида.

— Все началось примерно два миллиарда четыреста миллионов — два миллиарда лет назад, в архейский и протерозойский эры, когда Земля пережила величайший биосферный кризис в своей истории, так называемую Кислородную катастрофу или Кислородный взрыв.

До этого момента планета принадлежала анаэробным формам жизни. Они развивались в восстановительной атмосфере, богатой метаном, сероводородом и углекислым газом. Кислород для них был сильнейшим, смертоносным клеточным ядом. Но к счастью сначала его было там очень мало.

Появление фотосинтезирующих цианобактерий привело к лавинообразному выбросу свободного кислорода в океан и атмосферу. Наступил глобальный необратимый экологический коллапс. Кислород, будучи мощнейшим окислителем, разрушал органические соединения, вызывая тотальный оксидативный стресс и гибель девяносто девяти процентов тогдашней биосферы. Вдумайся в эту цифру! Девяносто девять процентов жизни погибло!

Все считают, что самым большим вымиранием в истории жизни на Земле, которых насчитывают всего семь, было великое Пермское вымирание.

— А разве нет? — удивился профессор.

— Нет! На самом деле самым великим вымиранием жизни было кислородное вымирание, — усмехнулся стригой, — Пермское вымирание, великое вымирание, семь великих кризисов… Вся эта человеческая палеонтология, это просто детские сказки, написанные по костям динозавров и трилобитов. Люди считают Пермскую катастрофу концом света, потому что тогда погибло девяносто шесть процентов морских и семьдесят процентов наземных видов. Но они оценивают это с точки зрения эволюции многоклеточных.

Если же мы поднимемся на уровень фундаментальной биохимии и макроэволюции, то Кислородная катастрофа или Гуронское вымирание, превосходит Пермский кризис по всем масштабам. Это было не просто вымирание видов, это была полная, насильственная и кровавая замена одной органической формы анаэробной жизни, которая не нуждалась в кислороде, на совсем другую, аэробную, которая без него не могла жить. И у той формы жизни, которую заменяли, не было шансов выжить. Вопрос стоял просто, кто кого. И анаэробные формы жизни проиграли.

— Расскажешь? — попросил доктор.

Вурдалак заставил их общие нейроны вспыхнуть, детально и развернуто обосновывая, почему Кислородный взрыв был величайшим и самым страшным геноцидом в истории Земли.

— Во первых, это абсолютный масштаб уничтожения. Тогда погибло почти сто процентов биосферы, — начал он, — Во время Пермского вымирания жизнь висела на волоске, но выжившие организмы, те же предки млекопитающих и рептилий, продолжали дышать тем же воздухом и строить клетки и органы по тем же принципам, что и до начала вымирания.

А при Кислородном взрыве выживаемость стремилась к нулю. На планете не осталось ни одной экологической ниши, свободной от яда. Кислород растворялся в воде, пропитывал почву и поднимался в атмосферу. Анаэробная жизнь, составлявшая сто процентов биомассы планеты, была выжжена практически полностью. Выжили лишь жалкие доли процента, только те микроорганизмы, что успели зарыться глубоко в тектонические расщелины, придонный ил бездонных океанов, или те, кто, как наш Вирус V, успел создать защитный полимерный кокон. Это был тотальный биосферный перезапуск эволюции жизни. Одна ветвь умерла жизни, вторая начала свое победное шествие по планете.