Девочку это бесило ещё сильнее.

В её возрасте взрослый, который не отличал сегодняшнюю личность от вчерашней, автоматически считался врагом, занудой и старпером.

Постепенно из строк, прочитанных в дневнике, в моём воображении сложилась семья.

Родная мать умерла после болезни. Когда именно, я не понял, но достаточно недавно, чтобы девочка продолжала сравнивать с ней каждую мелочь.

Мама никогда не трогала мои вещи без спроса.

Мама бы не выбросила старые билеты.

Мама понимала, что если я молчу, это не значит, что всё нормально.

Отец после смерти жены почти полностью ушёл в работу. Судя по записям, у него был какой-то крупный бизнес, постоянные звонки и привычка решать проблемы деньгами.

Папе интересны только его фирмы и охота. Вот если я скажу про ружья, он хотя бы оторвётся от телефона.

Сегодня спросил, как школа. Я сказала, что меня исключили. Он ответил: «Хорошо, молодец». Только через минут двадцать осознал, что ляпнул.

Я хмыкнул.

Мой отец тоже умел разговаривать с любимой семьёй, одновременно читая документы и отвечая кому-то по телефону. Правда, стоило упомянуть оружие, самолёты или машины, и он мгновенно включался в разговор.

На следующей странице был нарисован сердитый человечек с ружьём.

Он обещал помочь повесить постеры в новой комнате. Забыл. Попросил рабочих. Я не хочу, чтобы их вешал какой-то чужой дядька.

Вот почему тубус так и остался запечатанным.

Переезжать девочка не хотела. Старая квартира была связана с матерью, подругами и комнатой, где каждая вещь уже занимала своё место. Новая была больше, дороже и удобнее, но оставалась чужой.

Папа говорит, что здесь у меня будет своя ванная. Как будто я мечтала жить в ванной.

Она выбрала шторы. Они нормальные, но я сказала, что ужасные. Не знаю зачем.

Все вещи в коробках. Такое чувство, что я не переехала, а меня сложили и куда-то отправили.

Эта фраза заставила меня остановиться.

Я и сам несколько дней таскал вещи в безжизненную металлическую кабину, как какой-то хомяк-клептоман. Пусть система и твердила, что это теперь моё прибежище на долгое время, но я всё никак не мог отделаться от мысли: а что там в «моей» комнате, той самой, что я с любовью строил для себя.

Я перевернул страницу.

Вверху стояла дата и приписка: «До дня рождения оставалось меньше недели».

Скоро мне двенадцать. Папа, конечно, забыл.

Катя показала фигурку Годзё Сатору. Лимитная, с повязкой и этим его крутым жестом. Она дорогая, но я сказала папе, что хочу только её. Два раза показала ссылку. Он оба раза ответил: «Ага, потом посмотрю».

Это была бы моя первая настоящая фигурка. Я бы начала с неё свою коллекцию. Поставила бы на отдельную полочку и любовалась.

Но папа наверняка забыл и просто подарит деньги в конверте. Ну или ОНА подарит ещё что-нибудь с корейцами, которых я уже не слушаю.

Я перечитал строчку с возрастом.

Двенадцать.

Мне было столько же, когда погибли родители.

Девочка потеряла мать, но у неё оставался отец. Живой, вечно чем-то занятый, невнимательный и способный забыть разговор через тридцать секунд. Но даже так у неё хотя бы был тот человек, на которого можно злиться.

Я бы многое отдал даже за это.

Закрыл дневник и некоторое время сидел, слушая тишину квартиры.

Живы ли они сейчас?

Может, просто не успели приехать. Может, Слияние застало их в другом районе. Или отец, как обычно, пропадал на работе, девочка зависала у подруги, а молодая жена шопилась в каком-нибудь магазине.

Ответов в дневнике, разумеется, не было.

Зато там нашлась полезная подсказка.

Охота.

Я поднялся и направился к коробкам, из которых я и прихватизировал свой пантовый костюмчик.

Если хозяин любил охоту, да так, что даже дочь считала её главным соперником за его внимание, то где-то могли бы найтись и принадлежности для столь осуждаемого мной ещё недавно развлечения для богатых.

Откинул коробки с одеждой, под которыми и нашёл несколько пластиковых контейнеров и большую зелёную сумку с кожаными вставками. Поднять её одной рукой не получилось. Пришлось ухватиться за ремень и волоком вытащить к месту, где был закреплён мой фонарь.

Сверху лежала сложенная охотничья куртка.

Под ней обнаружились перчатки, защитные очки, несколько флаконов оружейного масла, шомполы, ёршики и набор отвёрток. Чем глубже я забирался, тем интереснее становилось содержимое.

Пластиковые коробки со стреляными гильзами.

Пулелейки.

Мерки.

Весы.

Какие-то матрицы и приспособления, назначение которых я мог только угадывать.

В боковом кармане нашлись несколько тонких брошюр:

Самостоятельное снаряжение дробовых патронов.

Подбор навески для гладкоствольного оружия.

Уход и хранение охотничьего ружья.

Я листал инструкции, всё сильнее радуясь.

С таким набором можно было делать патроны.

Не сейчас, конечно. Для начала требовалось найти порох, капсюли, дробь и ещё кучу вещей. Оружейный стенд давал только по одному боеприпасу за двенадцать часов, и возможность снаряжать их самостоятельно могла оказаться бесценной.

Но, к моему глубокому разочарованию, оружия нигде не было. Готовых патронов, как и пороха с капсюлями, тоже.

— Ну конечно. Всё не могло пройти так просто.

Самое опасное и ценное хозяин либо держал с собой, либо хранил в сейфе, который ещё не перевезли.

Зато инструменты остались.

Я сложил всё обратно. Полностью вытряхивать сумку не стал. В глубине лежала ещё одна охотничья куртка и несколько свёрнутых зимних вещей в какой-то мягкой упаковке. Одной рукой разбирать их было неудобно, плечо снова начало ныть, а стоит только представить, как потом придётся забивать всё это обратно, вообще становилось жутко. Полезные предметы я уже нашёл, так что похер на остальное, зима наступит, тогда и достану.

Воодушевившись находками, я продолжил заниматься благородным искусством любого геймера — лутингом. Рядом как раз стоял небольшой ящик с женскими вещами. Верхний слой занимали ремни, шарфы и косметички. Под ними нашлась компактная деревянная шкатулка.

Внутри лежали украшения.

Несколько золотых колец, тонкая цепочка, серьги, брошь и небольшой браслет. Никаких корон, фамильных алмазов и чемоданов с долларами. Просто дорогие вещи, которые женщина, вероятно, не успела разобрать после переезда.

В соседней коробке обнаружились часы.

Двое мужских, одни женские. Одни мужские выглядели достаточно дорогими, чтобы даже я боялся оставить на них царапину.

Я аккуратно покрутил их в пальцах.

Сейчас всё это было бесполезнее банки тушёнки. Золото не лечило раны, часы не набивали пустой желудок, а брошью сложно остановить гоблина.

Но одно я знал точно: люди всё равно останутся людьми.

Рано или поздно появится торговля. Кто-то станет менять лекарства на еду, инструменты на оружие, а потом снова вспомнит, что маленький кусок золота удобно носить и легко прятать.

Если я действительно собирался жить дальше, стоило думать не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем. Ну и, разумеется, это самое грядущее должно быть сытым.

— Простите, — сказал я пустой квартире. — Это поможет мне выжить, так что не обессудьте.

Шкатулку и часы я сложил в отдельную небольшую сумку.

Следующей шла комната девочки.

Часть мебели уже собрали, но почти все вещи оставались в коробках. На столе стояла новая лампа, кровать была затянута заводской плёнкой, а стены казались слишком чистыми и пустыми.